— Сейчас вы — больной, — мягко возразила Нина. — Вам противопоказаны малейшие волнения.

— С чего это я должен волноваться при встрече с парторгом? Неведение меня волнует. Вот что! Я должен знать обо всем, что там творится. Это для меня, если хотите, — лучший кислород, милая барышня.

— Ну, какая я барышня, Илья Петрович? Врач, притом дежурный. Не надо толкать меня на нарушения.

— Ладно, не будем ссориться. Что рассказывает Соколков?

— Ничего особенного.

— А все-таки?

— Ну… он говорил, — поколебавшись, ответила Нина, — что комиссия благополучно заканчивает работу. Так и сказал — благополучно. Стало быть, нет никаких причин для беспокойства. Отдыхайте, Илья Петрович. Спокойной ночи. Много разговаривать вам запрещено.

Нина встала, намереваясь уйти, но Груздев задержал ее.

— Что вы мне о комиссии? Таких комиссий на своем веку я видел не меньше сотни! Мне теперь черт не страшен, а вы — комиссия! Как стройка, скажите? Когда будет Петухов? Вот что меня интересует, а никакая там не комиссия! И чтобы Соколкова завтра пустить! Слышите?

Он выкрикивал это, приподнявшись на локте и порывисто дыша ртом. Нина побледнела. Не зная, как успокоить Груздева, она укладывала его обратно на подушку. С ее губ слетали ласковые, ничего не значащие слова. Пришедшая вместе с ней сестра торопливо накапала в ложку лекарство из склянки.

— Вот, выпейте, Илья Петрович, выпейте и успокойтесь, — умоляюще просила Нина, поднося ложку и одновременно подправляя сбившийся на голове колпак. — На стройке все хорошо. Петухов приехал сегодня. Не надо волноваться. Слышите?

Выпив лекарство и переведя дыхание, Груздев попытался улыбнуться и тепло посмотрел на Нину.

— С этого и надо было начинать. Значит, приехал… Вот и хорошо. Радостно слышать. А от радости еще никто не умирал. Теперь и поболеть не грех. Спасибо…

Его широкая обветренная ладонь легла на узкую кисть Нининой руки, которая заканчивалась острыми перламутровыми ноготками.

— Спасибо и, ради бога, не тратьте на меня больше времени. Считайте, что кислород вы мне уже дали.

Груздев сомкнул веки. Нина посмотрела на его спокойное лицо, кивнула сестре, и обе они тихо вышли из палаты.

Петухов приехал. Надежный и неутомимый соратник. Милый Петухов, милый Серго Мамаладзе, правая рука. Теперь стройка не без хозяина. Он все учтет, все взвесит и всех заставит крутиться. Хорошо! К'aрги — как говорит Петухов. Поскорее бы выбраться отсюда. Вместе с Петуховым, вместе со всеми торопить дело. И весной, обязательно весной — на полгода раньше срока — поставить под нагрузку все агрегаты. Это возможно! Так было на всех реках. Приходили на тихую воду, оставляли водопады гидростанций. Необычное всегда начинается с обычного и кончается тоже обычным. Стеклянная струя падает в дымящийся от брызг круговорот, а там, двумя километрами ниже, река не сморщена ни одной рябинкой, снова зеркальна, снова отражает луговой и горный берега, каждое облачко, как бы высоко ни забралось оно в небо.

Но река уже поработала на людей, отдала свою силу, и еще много ее там, за насыпной плотиной… Насыпной. Зря упорствовали некоторые негибкие умы. Насыпные все-таки самые дешевые и самые прочные в настоящее время.

В настоящее время… Летит же оно, время, удивляет. И не представишь себе, что станет на земле через десяток лет. А уж о близком дне двухтысячного года, в который не заглянуть, — и говорить нечего. Но интереснее — сегодняшний: он соединил совсем недавнее время лучины и свечи с блеском электросвета и бог знает с какими чудесами техники; интереснее потому, что труднее, обычнее, потому, что в этот, сегодняшний, день укладываются камни фундамента необычной, неведомой жизни и накапливается энергия для нее. Поскорее бы выбраться отсюда и строить, строить этот фундамент.

…Надо во что бы то ни стало вобрать как можно больше воздуха, вдохнуть во всю полноту легких и вытеснить боль, которая сжала сердце. Надо сделать этот вдох, иначе мелкое дыхание угасит жизнь.

Воздух! Какой воздух был там, в верховьях реки! Многих рек. Узких и широких, вода которых как будто бы стоит на месте и — мечется, огибая валуны, кружит в воронках, сыплет холодными брызгами в лицо. И шумит, рокочет, словно реактивный двигатель. Гул нарастает до предела и переходит в свист, потом становится глухим, как гудение непогоды за окном.

Груздев провел рукой по лбу, вытер капли пота. Он забыл о том, что лежит в больнице, и даже о том, что находится в Речном. Как будто бы и не приезжал сюда, и небо лад ним не было уральским, как не было оно украинским и кавказским. Просто — небо, чистое и высокое, полное воздуха, просвеченное солнцем, — от прозрачных краев редких облаков до золотистых бликов на воде.

В городе второй день не утихала вьюга. К вечеру ветер стал еще сильнее. Он свистел так яростно, что казалось, напрягал последние силы, стремясь снести все на своем пути.