— Чего здесь?

— Ищу вас, — ответил Василий. — Надо поговорить.

— Идем. Проводи до шлюза, дорогой и поговорим.

Они пошли вдоль станции, к валу земляной плотины, однако поговорить на этом пути не пришлось. Соколков часто останавливался возле рабочих, заводил с ними разговор так просто, как будто бы минуту назад прервал его и теперь вот возобновил с полуслова; о чем-то расспрашивал, что-то советовал, сам отвечал на вопросы.

— Дружный у нас народ! — сказал он Василию, когда они поднялись на плотину. — Гидростроители — это, брат ты мой, золотой фонд.

— И относиться к ним надо с вниманием, какого они заслуживают.

Соколков повернулся к Василию, посмотрел удивленно.

— Ты о чем? По-твоему, у нас нет внимания к строителям? К кому же тогда есть? О ком еще нам заботиться, кроме них? Ты погляди на город. Их город! С клубом, театром, детскими садами, магазинами. Все квартиры имеют. Даже спецмонтажники в отдельных живут, с семьями. А люди вроде бы временные.

— Бывают вещи более тонкие.

— Слушай, Костров, довольно крутить. Говори, с чем пришел?

— Пришел высказать свое удивление: почему одна из лучших в недалеком прошлом работниц Елена Крисанова уволена со стройки? Начинала чуть ли не с первого бетона, а теперь ее лишили права участвовать в предпусковых работах. Взяли и плюнули в душу.

— Хорошим была бригадиром, припоминаю, — согласился Соколков. — Как-то неожиданно она исчезла. При Груздеве была в управлении. Это после болезни. А потом?.. Потом с ней что-то стряслось. Слышал мельком и забыл. Напомни.

— Потом она уволилась из управления и ушла от своего мужа. От Норина.

— Верно. Слыхал. А почему?

— Вот-вот. Говорим о внимании, а что случилось с человеком, не знаем.

— За всем не уследишь. Ты вот что, — твердо сказал Соколков, — хватит играть в жмурки. Я вижу, у тебя накипело. Крой без обиняков, напрямую.

Василий рассказал о Лене, все до мельчайших подробностей, которые ему стали известны, и закончил:

— А Норин чуть ли не в герои выполз…

Соколков надсадно кашлянул, потер побагровевшее от ветра веснушчатое лицо.

— Верю тебе, Василий Иванович. Вопрос ясен, и мы поправим это дело. Крисанову восстановим во всех правах. Будет она завершать стройку. Завтра приглашу к себе, растолкую ей, что к чему. Норин, конечно, сукин сын, но взятки с него гладки: уехал и снялся с учета. Такие пролезать умеют… И живут долго… А вот Груздев, — он помолчал немного, — сгорел на работе…

Эти слова Соколков сказал тихо. Они едва были различимы на свистящем ветру, который клубил снежную крупу на плотине и рассеивал ее над застывшей рекой.

— Сгорел, — согласился Василий, — но должна торжествовать справедливость или нет?

— Она торжествует! — Соколков выбросил руку с разжатыми пальцами — назад, к станции, затем вниз, показав на поблескивающую настом плотину, и еще раз — вперед, в сторону шлюза. — Там, здесь, всюду! Груздев сделал свое дело, позаботился о живущих и о тех, кто будет жить. И веру свою передал всем нам! — Соколков остановился на развилке дорог. — Я думаю, мы договорились. Или пойдем дальше, на шлюз?

— Нет, мне в институт.

— Тогда бывай!

— Спасибо! — сказал Василий.

— Тебе спасибо! Все уладим с Крисановой, завтра же. А ты забегай, не теряй контакта.

Засунув руки в карманы куртки, Соколков зашагал к шлюзу, но, словно почувствовав взгляд Василия, обернулся:

— Совсем забыл об одной мыслишке.

Он подошел вплотную к Кострову, взялся осторожно двумя пальцами за пуговицу на его пальто и, глядя в глаза, спросил:

— Как ты смотришь насчет директорства в институте?

— Положительно смотрю.

— Нет, ты серьезно?

— Смотрю положительно на перевод Коростелева.

— Не дури. Я спрашиваю, согласен ли принять институт?

— Я?! Институт! Ну нет. Шутишь ты или серьезно?.. Благодарю за доверие, но эта работа мне не по душе. Хочу проситься на стройку.

— Вон как! — удивился Соколков. — А ты все-таки подумай. Кроме тебя, кандидатуры не вижу.

Василий спешил. В аудиторию он вошел вовремя. Студенты собрались и ждали его. Это была последняя консультация перед экзаменом, и поэтому она началась бурно. Вопросы, как нарочно, сыпались без конца. «Вот уж воистину вознамерились нагреть шилом море. Ничего не поделаешь — надо растолковывать, доказывать, объяснять». Прошло более трех часов, когда студенты наконец-то устали, сникли и заметно потеряли интерес к решению задач. Василий пожелал им лучше подготовиться и отпустил домой. Теперь он мог идти к Лене. Только бы застать ее дома! Рассказать ей о встрече с Соколковым. Обрадовать…

Дверь открыл Борис. Лицо его было озабоченным.

— Проходите, — сказал он. — Катя в больнице, один вот хозяйничаю. У вас что-нибудь случилось?

— Да нет. Хотелось бы увидеть Елену Андреевну.

— Сам не знаю, где она. Утром Катю вместе проводили и больше не видел. Раздевайтесь, возможно, скоро придет. Перекусим, как говорят, чем бог послал. Вы ведь с работы? Они тут много о вас говорили. Я сразу узнал вас.

Василий снял пальто, прошел к столу. Он молча наблюдал, как Борис резал пузатые соленые огурцы с крупными семечками, доставал кастрюльку с мясом и картошкой, издававшей дух лаврового листа, ставил на стол початую бутылку водки.