— Извините, заскучал я тут без Кати. Да и боюсь я за нее — на месяц раньше рожать собралась.

— Да, — сочувственно проговорил Василий. — Я вас понимаю. — Он жадно ел картошку. Потом отодвинулся вместе со стулом, поблагодарил и достал папиросы. — Закуривайте!

— С удовольствием бы. Бросил. Давайте я лучше изображу вам чего-нибудь.

Борис взял баян, приник к нему щекою. Он долго играл протяжную заунывную песню. Тоскливо стало на сердце Василия, и он почувствовал себя до жути одиноким.

— Хороша песня? — спросил Борис, бережно ставя баян на сундук. — Они обе любят ее. По нескольку раз в вечер запевали одну и ту же.

— Хороша…

Василий обвел глазами стены, печку, уткнувшуюся в угол комнаты, сжал рукою лоб. Все не ладилось последние полгода — дома, на работе. Плохо и беспокойно было на душе. «Кто я? — подумал Василий. — И в самом деле, чего достиг, к какому берегу пристал? Все потерял, даже то, что имел до этого».

Василий встал, прошелся по комнате. Мысли были четкими, как будто позади не было хлопотного дня без завтрака и обеда. Вспомнилось предложение Соколкова — принять институт. «Стало быть, Коростелев все-таки уезжает. Бежит от жизни в Речном. А Люба? На что надеется Люба? Ведь это так непросто — начать все сначала, все по-новому и все — вдруг!..»

Стало тоскливо и беспокойно. Хотелось убежать куда-то от одиночества, от пустоты, от самого себя. Василий решил было уйти, но тут же подумал, что сейчас для него Борис — самый близкий человек. Да и самому Борису тоже трудно. Нельзя вот так — взять и уйти. Но как утешить этого милого человека, когда самого словно обокрали?.. Василий сел возле стола, протянул руку к баяну, погладил его прохладную глянцевую поверхность. Подумал о Лене. «А чего достигла она? — И сразу пришел ответ: — Многого. И Катя, и Борис. Все, кто строил гидроузел. Монолит бетона всегда будет напоминать о деле их рук. И — рук Груздева Ильи Петровича тоже».

Наблюдавший за Василием Борис рассеянно улыбнулся.

— Сейчас бы нам с вами чай — в самую пору, — сказал он. — Плитка у нас мощная. Мигом закипит. Ну чего вы заскучали, Василий Иванович?

— Да нет… А вообще-то, не весело. Не знаю, как вам объяснить. Словом, очень хотелось увидеть Лену. Именно сегодня. Был у меня для нее сюрприз.

— Она хорошая, — вкладывая в эти слова все свое уважение к Катиной подруге, проговорил Борис. — Особенная. Моей Катюхе до нее и за жизнь не дотянуться. И как это у нее пошло все наперекосяк? Уж мы-то ее знаем. С какой стороны ни возьми, кругом положительная. Жаль, я ни в какие постройкомы не вхожу и вообще человек тут новый. Иначе вправил бы кое-кому мозги. Оно и сейчас не поздно, только закрутились мы…

— Все у Лены уладилось, — сказал Василий. — Восстановят, как говорится, во всех правах. А вот сказать ей об этом не могу…

— Еще скажете! — Борис достал чашки, сахарницу, тарелку с мелкими бубликами и снова сел к столу, озабоченно потер ладонью худую скуластую щеку и невпопад сказал: — Есть у нас негодные люди. Норина-то вы знали? Поначалу он мне нравился. Веселый, расторопный. Делами, как черт, ворочал. А оказался пустоцвет. Верхушки сшибал. Как говорят: сверху гладко, да в середке гадко. Не мешало бы ему знать, что не всюду поверху пройдешь, где-нибудь и завязнешь.

Задребезжала крышка чайника. Борис выключил плитку и поспешил изменить неладно сложившийся разговор.

— Ну вот и готов чай… Дали нам, между прочим, квартиру с газом. — Борис налил в стаканы кипяток. — Катерину с наследником уже в новые хоромы повезу. Это сейчас у нас ничего нет — ставить некуда. В новой квартире все будет — и мебель, и телевизор. И холодильник — тоже. Подсаживайтесь, Василий Иванович. — Он налил густозаваренный чай. — Жизнь пошла вполне хорошая. Я, Василий Иванович, не могу назвать себя кадровым рабочим, тем более потомственным. До армии на первом курсе музыкального учился. А вот теперь все равно что прилип к месту. Нравится. Как говорят, нашел, что искал. Понимаете? Это здорово, когда так себя чувствуешь.

— Чувствовать себя на своем месте необходимо, — согласился Василий. — А вот училище бросил зря. Обидно на полдороге останавливаться.

— Каких тут полдороги? — возразил повеселевший Борис. — Стройка и есть моя дорога! Одно жалею, что до армии в Касатку не подался. Слыхал ведь о ней, неподалеку жил. А учиться и в техникуме можно. Все у меня будет, как надо, Василий Иванович! Все в русле будет. Давай-ка выпьем еще чайку, — предложил он, берясь за чайник.

«Борис прав, — подумал Василий. — Пора и мне сворачивать в свое русло. Это не поздно никогда — повернуть на свою дорогу».

Василий поднял чашку и взглянул на часы.

— Ого! Засиделись мы с вами, Борис Сергеевич. Спасибо! — Он допил чай и вышел из-за стола. — Лена, наверное, не придет.

— Да, теперь уж навряд ли, — согласился Борис. — Что думает, где ночевать будет? А может, общежитие дали, обещали дать.

Во сне Василий увидел Любу. Она ставила на стол белоснежные, поблескивающие тарелки из сервиза, о котором всегда мечтала, раскладывала возле них ложки, ножи, вилки. И улыбалась, как всегда, подкупающе — полными губами, чуть проступающими ямочками на смуглых щеках и обволакивающим взглядом больших глаз.