Лена, Катя и Борис медленно пошли вдоль берега, любуясь ясным закатом солнца, дыша воздухом теплым и влажным.

— Весна, считайте, позади, — заговорил Борис. — Скоро лето.

— Первой касатке не верь, — поправила Катя. — Еще ой-ой какие холода могут стукнуть.

— Теперь не стукнут. За этой касатушкой стаи прилетят. Жди тепла и солнца. Верно, Люсенька? — Борис заглянул в лицо дочери, которая спала на руках Кати, отодвинул оползший на лоб кружевной чепчик. — Спит Людмила Борисовна и никакой красоты не видит.

— Разбудишь, — шепнула Катя и отвернулась от Бориса, чтобы не докучал.

— А как считаете вы? — обратился он к Лене. — Разве теперь может отступить весна?

— Не хотелось бы. Довольно этих холодов и буранов. Я — за тепло! И — за все живое. Видите, как зазеленело заречье — и деревья, и луга? Сейчас бы на тот берег!..

— А на тот переедешь — этот краше покажется. — Катя высвободила руку. — Тут ласточки гнезда вьют, на угоре лес вековой, а там город, плотина, шлюз. Жаль, Касатку не могу вам показать. По самой крутизне улочка тянулась…

Катя смолкла. Защемило сердце. Как будто в первый раз посмотрела она на горный берег и в первый раз не увидела на нем цепочки сереньких аккуратных изб, каждая в два, от силы в три, окна. С тесовыми и железными крышами — красными, зелеными, синими. С палисадниками, ветлами да черемухами в них. Вспомнилась мать, похороненная на старом кладбище, которого теперь нет. И отец — в свободной холщовой толстовке, всегда чисто выстиранной, перепоясанной ремешком из такого же материала. Ходил он деловито и степенно, твердо ступая по песчаной пыли, которая глубоким слоем покрывала набережную. И по испеченному на солнце суглинку — так же. Ходил слегка скособочась, левым плечом немного забирая вперед. Голова была чуть приспущена: подбородок к бронзовой, в грубых складках, шее, голубые глаза — прямо и смело. Любил он землю, хозяйство, по-доброму относился к людям. На луга с ним ехать кинешься в телегу — сена подгребет под тебя, армячок подсунет.

Бурка косил назад глазом и бежал ровно, осторожно, без уроса. Никогда из телеги не вывертывал. Бурка, Бурка… Трехгодовалый ребенок. На вечерней зорьке тыкал бархатной мордой в оконце, сам створку открывал, пофыркивал ласково и принимал с руки ломоть хлеба. Давно нет Бурки. И кости его истлели. Родитель же, Леонид. Степанович, не вернулся в дом с войны. Жив человек — не помер, а помер — погнил. И что тут поделаешь: мертвым — покой, а живым — живое. Она вот жива, касаткинская Катюха. В люди вышла, с людьми жизнь здешнюю заново переделала. И кто знает, не начни тут строить гидростанцию, может, и не стала бы она рабочим человеком, крестьянствовала, а все равно не осталась бы последней в деревне. Это уж точно: не было в их роду лежачих камней, под которые вода не течет.

Кате все же жаль было старую Касатку, как до конца жизни бывает жаль человеку невозвратные годы детства. Но зато будут они у других, еще не родившихся людей. Начинается детство у дочурки Люси. На старых, но совсем, других берегах, украшенных руками старших.

— Все хорошо! — продолжала Катя. — Одной березы, нашей недостает. А ведь могла быть — поспеши люди со стройкой. Теперь станция воду регулирует. Выше гальки вода не поднимается, не точит крутояр. Могла стоять.

— Хватит вам о ней слезы лить, — как только мог равнодушно сказал Борис. — Мало разве на свете берез?

— Мало, много ли, а эта наша была, касаткинская. С ней все связано — и старое, и новое. Вся жизнь. И не только наша. От дедов до внуков. Лена вот это понимает, хоть и тоже, как ты, нездешняя. Должно что-то оставаться от старого для людей и в людях — тоже. Доброе, извечное.

— Оно и остается. На этом вся жизнь строится. Ты посмотри лучше, как ласточка дом облюбовывает. И сюда ткнется, и туда. Вольготно, пока одна, да одиноко. Не иначе, ориентир потеряла и посоветоваться не с кем.

Они дошли до башни водозабора. Лена оглядела ее, увидела леса, выщербленную, словно отбитую снарядом, кромку и повернулась к реке.

На розоватом зеркале ее появилась бесшумная, стремительная «ракета». Отражение белоснежного борта переливалось в пологой и гладкой волне.

— Вот она, как лебедь по поднебесью, летит, счастье в дом несет… — затаенно сказала Катя, но, заметив напряженный взгляд Лены, смолкла.

«Ракета» замедлила ход, припала днищем к воде, продвинулась еще несколько метров и коснулась причальной стенки.

— Жаль с Касаткой-то расставаться? Может, все-таки останешься? — спросила Катя. Лена не ответила, и тогда Катя заключила сокрушенно: — Значит, твердо решила. Новую Касатку облюбуешь, новый город строить начнешь, не хуже, поди, Речного.

«Новый город…» — Лена представила себе тихие, нетронутые берега таежной реки. Перед ее взором, сменяя друг друга, являлась знакомые картины единоборства людей со своенравной рекой. Огороженный ржавым шпунтом выступ перемычки вдавался в бурливую стремнину. Горы намывного песка подбирались к нему с другой стороны. Летели в проран глыбы гранита и бетонные призмы.

— А что? — спросила она. — Строить новый город, наверное, желал бы каждый. И у нас с вами еще есть для этого время. — Лена посмотрела на Катю, перевела взгляд на Бориса. В ее глазах отразился прежний задор. — Начнем все сначала. Махнем на новую стройку вместе! Тебе, Катюша, сразу бригадирскую должность дадут!