Пять лет назад он, учитель средней школы, привез сюда, в будущий город Речной, ребят на экскурсию. Они бродили по днищу шлюза, запрокидывали головы, глазели на работу снующих вверх и вниз молотов, которые, глухо охая, загоняли стальные шпунтины в грунт.

Ученики забирались на плиту водобоя, цепляясь за железные прутья арматуры, и дивились, как откуда-то с неба бесшумно падала бадья-шаланда, нависала над переплетениями металлических стержней, накренивалась и обрушивала в блок вязкий бетон. И тогда на него с ожесточением набрасывались люди в брезентовых куртках и резиновых сапогах, вонзали стрекочущие вибраторы. Это был упорный бой, жаркий, но короткий. Автоматы трещали без умолку, пробивая и уплотняя каждую пядь вязкой, упругой массы. И вновь, заслышав сирену портального крана, люди отступали к границам блока. Вновь нависала над ними бадья-шаланда.

— Майна! — кричала девушка в красном платке. — Давай! — Она махала квадратной рукавицей.

Железная челюсть бадьи откидывалась, бетон тяжело плюхался на решетку арматуры и сползал с нее, заполняя блок до самых краев опалубки. И опять люди устремились вперед, держа наперевес отливающие белесым сплавом вибраторы, волоча за собой черные, в пятнах цемента, змеи шлангов. Дробные очереди сливались в одно дружное стрекотание. Пики вибраторов погружались в бетон, выныривали из него, и, блеснув на секунду, снова нацеливались, и снова прошивали тугую массу. Руки бетонщиков дрожали вместе с механизмами, и, казалось, сам воздух вокруг тоже дрожал.

Потом все стихло, и школьники увидели на усталых лицах людей радость: блок закончен, забетонирован.

— Ну что, следопыты, интересно? — спросила девушка, сдернув с головы красный платок. Ее короткие густые волосы трепал ветер.

Ребята кивали: «Здорово!»

— И нам интересно! И мы мечтали вот так. А что? Растите быстрее — сами станете бетонщиками. Или арматурщиками. Можно и монтажниками. У нас тут профессий — не сосчитать. И каждая нужна!

Голос девушки был мягким и чем-то напоминал Василию голос его матери. На него словно пахнуло теплым ветерком детства: и голос этот он слышал, и серые с голубизной глаза видел когда-то. А ребята тормошили: не терпелось идти дальше. В их блокнотах появилось новое имя — Лена Крисанова, бригадир бетонщиков. Василию запомнилось это имя, запомнился пристальный взгляд широко расставленных глаз. Совсем еще юная девушка, по-видимому, была влюблена в свою нелегкую работу. Да и самого Василия захватил стремительный мир стройки. Все вокруг двигалось, рокотало. Каждый звук, каждое движение были как будто бы согласованы заранее и взаимосвязаны. На дне котлована, словно по огромной арене, кружили самосвалы. По откосам земляной кручи ползали, зарываясь стальными ножами в грунт, бульдозеры. Ближе к плотине, очертания которой приподняли горизонт, вспыхивали и гасли молнии электросварки.

На другой день Василий вместе с ребятами вернулся в районный центр. После каникул вновь начались занятия. Ученики стали забывать о походе на Гидрострой, их впечатления постепенно угасли, как это бывало и после многих других экскурсий, а Василию все так же ярко помнились картины стройки.

С каждым днем его сильнее тянуло в этот шумный, многолюдный мир, где все думали об одном и том же большом деле и не только думали, а творили его.

Ни с кем не посоветовавшись и не написав об этом Любе, которая тогда училась в Москве, Василий уволился из школы и уехал в Речной. Два с лишним года работал он на арматурном дворе, пока не вернулась из Москвы Люба.

И вот теперь Василий снова возвращался из старого районного города, но уже не арматурщиком, а преподавателем вечернего института, который открылся в Речном, Василий женился. Люба, его жена, должна была приехать следом, после того как он получит квартиру. Только это и позволило уговорить Любу. Ни за что не хотела забираться в глушь. «А разве это глушь?» — спрашивал себя Василий, вышагивая по бетонной ленте тротуара, разглядывая свеженькие дома, читая вывески на школах, магазинах и даже — ателье мод!

Но все это не было для него главным. Смысл города составляла стройка. На юго-западе сооружался текстильный комбинат, крупнейший в Европе. Туда катили тяжелые самосвалы, до краев наполненные жидким бетоном, туда, богатырски пофыркивая, тянули грузовики платформы с громоздкими конструкциями. Город учился жить большой жизнью.

Наступил вечер. Когда Василий подошел к гостинице, фасады домов уже заслонили солнце и его оранжевые отсветы поблекли. Идти в помещение не хотелось, но надо было позаботиться о предстоящем ночлеге, и Василий открыл дверь.

В гостинице все было как прежде — по-домашнему. На низкой деревянной подставке стояла кадушка с фикусом. Его стебли широко раскинулись, протянув тяжелые листья к потолку, опустив их к проходу, где лежала красная дорожка. На столе дежурной горела лампа под пестрым матерчатым абажуром. Ксения Александровна, тетя Ксеня, как называли ее постояльцы, встретила Василия словно дорогого гостя.

— Милости просим, Василий Иванович, с утра ждем. Проходите на второй этаж, в седьмую комнату. Там еще жилец. Петр Иванович Норин. Да вы знаете его, наверное. Снабженец с Разъезда. Его все тут знают. Человек культурный. Уживетесь. Одному-то скучней.

Петра Норина Василий застал за бритьем. Тот стоял у письменного стола и старательно массировал электрической бритвой плотные розовые щеки; не выключая бритвы, кивнул:

— Проходите, проходите. Чемодан можно в шифоньер. И пальто. Для мелочей есть тумбочка. Вон та.

Взгляд Норина был тяжелым, неподвижным. Можно было подумать, что Норин, с добродушной улыбкой, открытым лицом, светлыми, зачесанными назад волосами, существует сам по себе, а его глаза, на редкость для блондина — карие, живут своей, особой жизнью. Они не согласовывались с выражением лица, с тем, что говорил и как поступал Норин.