Баграт с неохотой отложил крючок и взялся за край кипы пальцами, но тут же почувствовал противную слабость в руке. Вторая кипа показалась еще тяжелей, а сходни — круче.

Он вышел из живого конвейера грузчиков и присел на бухту каната. Шеремет, проходя с кипой на спине, насмешливо посмотрел на сидевшего без дела Баграта...

— Может, поборемся, братишка? Тур-де-тет — и на лопатки! — донесся сверху чей-то голос, отдаленно знакомый.

Баграт запрокинул голову и увидел в окошке подъемного крана черномазого машиниста. Рот чуть не до ушей в улыбке, осветившей покрытое сажей лицо.

— Или бросок через бедро, — прокричал тот же веселый голос — И опять — чистое туше!

— Пшеничный! — узнал наконец Баграт и помахал рукой.

Когда-то они оба занимались борьбой в спортивном обществе «Водник» и боролись в одной весовой категории. Судя по радостному тону Пшеничного, можно подумать, что тот сейчас вспомнил о своих былых победах, а на самом деле Баграт частенько припечатывал Пшеничного лопатками к ковру и ходил в чемпионах. Было время, он слыл первым силачом в Батумском порту. У него даже хватало смелости на глазах у всей артели бороться с отцом — кто кого?

Рассказы об отце Баграта, похожие на легенды, до сих пор ходят в порту.

В давние годы, когда отцу было столько лет, сколько сейчас Баграту, батумский муша носил на куртане плетеные корзины с марганцем, кипы египетского хлопка, ящики с сабзой, рулоны подошвенной кожи, тюки с персидскими коврами, кипы солодкового корня, шерсть, туго набитую в большие кули, мешки с желтым тростниковым сахаром.

Мешок с сахаром весил шесть пудов. Но был случай, когда три мешка слиплись вместе и их нельзя было отодрать один от другого. Мешки подняли вшестером. Ашот Григорян крякнул и подставил куртан под эту тройню. Он спустился по трапу, прошел через всю пристань, поднялся по сходням на штабель высотой в пять мешков и только там сбросил свою ношу.

Ашот Григорян был известен еще и тем, что однажды в молодости перенес бухту пенькового каната с пристани Ротшильда к борту парохода «Святой Бонифаций». Приказчик фирмы Сидеридис тогда расщедрился и заплатил Ашоту двадцать пять рублей, по рублю за пуд.

Но это была редкая удача, а чаще отец бывал доволен, если удавалось заработать на чурек, кефаль, горсть жареных каштанов и кружку ледяной воды из Соук-Су, которую летом продавали водоносы...

Сейчас такой вкусной водой не полакомишься. При входе в столовую можно напиться, но это — теплое газированное пойло, да еще с привкусом резины.

С трудом дождался Баграт перерыва на обед. Мрачно и одиноко зашагал к столовой, чувствуя больное плечо. Ноет и ноет... Может, не успел втянуться в работу?

Однако после обеденного перерыва грузить было так же трудно. Правая рука стала как чужая, и Баграт все чаще и чаще делал передышку. Шеремет не упустил случая проехаться по его адресу:

— Был бы жив старик Ашот! Полюбовался бы на сынка. Со стыда сквозь пристань провалился бы!

— Эх, Шеремет, Шеремет, — сказал Елисей, пожилой грузчик, румянолицый, с веселыми глазами. — Человек пришел с войны. Надо ему уважение оказать.

— Уважение? Пожалуйста! Но работать за него я не согласен.

Баграт сидел недалеко, но сделал вид, что разговора не слышал...

Прошла неделя, и дела у Баграта пошли несколько лучше — он при переноске тяжестей приноровился не перегружать больное плечо. Но понял, что никогда не станет первым человеком в артели, как до войны.

В получку Баграт пересчитал деньги и удивился: «Что-то Фотиади выписал мне лишние. Я же работал с простоями...»

— Деньги сам донесешь? — услышал он скрипучий голос Шеремета, стоявшего в очереди у кассы. — Не устанешь? Ты теперь в курортники записался.

Баграт промолчал, но лицо его покрылось пятнами. Старые муши помнили, что такие же пятна выступали на лице вспыльчивого Ашота.

Баграт помчался на пристань, нашел в пакгаузе Фотиади и бросил на ящик перед ним деньги.

— Вот, держи! Чтобы Шеремет меня при всем народе не позорил.

Прежде чем Фотиади успел понять, в чем дело, Баграт круто повернулся и выбежал из пакгауза...

— А где Баграт? — спросил назавтра Пшеничный.

Он слез с крана и отдыхал в компании грузчиков, пока дряхлый паровоз подавал платформы под хлопок.

— Это ты у Шеремета спроси, — отозвался Картозия. — Шеремет тебе объяснит.

Пшеничный вопросительно повернулся к Шеремету.

— Из-за меня человек уволился, — мрачно проскрипел Шеремет. — Вся артель проходу мне не дает. А я не знал, что он в плечо раненный...

Больше Баграт в порту не показывался. Теперь он с утра до вечера околачивался на площади у вокзала.

— Молодой человек! — обратилась к Баграту приезжая в привокзальном сквере. — Будьте столь любезны, помогите мне с вещами. К сожалению, далеко. К мореходному училищу. И вот еще этот саквояж, пожалуйста!