Ворвался, разорвал пакет, не обращая внимания на изумленного главврача, торопливо, дрожащими руками, изготовил из четырех коробков спичек «танки», и, подсунул их под руки «воюющему больному».

Тот на секунду замер, что то сообразил, схватил «подмогу», и повел, повел в обход, заходя врагу в тыл, громя, круша и ломая все подряд, выручая погибающих ребят, «наматывая на гусеницы», «утюжа» тела врагов.

– Ура! – слабеньким голосом закричал больной воображаемому начальнику, – Ура, победа! Спасибо Вам, товарищ подполковник, большое спасибо.

– Ну, что же, герой, молодец! Поздравляю с победой! – вполголоса одобрительно сказал Шутков скорее сам себе, чем больному.

И тут случилась совершенно неожиданная вещь.

Больной встал по стойке «смирно», одернул больничную пижаму, пытаясь согнать складки назад, как на военной форме, поправил воображаемый ремень, и, приложив руку к своей смешной шапчонке, по всем правилам отдавая военную честь, тихо, но четко проговорил:

– Служу Советскому Союзу!

Главный врач с изумлением смотрел, как подполковник трясущимися руками совал больному то выскальзывающий из рук блок сигарет, то батон колбасы, и, дрожащим голосом повторял:

– Вольно, вольно, ты молодец, ты хорошо воевал, сынок! С Победой тебя!

Почему я тогда не сразу выскочил из окопчика?

Уже много лет задаю себе этот вопрос. Не мучаюсь этим вопросом, нет. Сказать, что мне страшно было тогда, в тот момент?

Нет! Правда, нет. Чувство страха, застарелое, въевшееся в душу, едва шевелящееся под грузом усталости, не могло в ту минуту ударить по притупившимся нервам, прижать к стенке укрытия. Тогда что-то другое?

Не знаю, не знаю…

– Макс! Вперед! – огибая моё заклинившее тело, реагируя на хриплый выкрик сержанта Киреева, бросающего нас в атаку, мой напарник Мишка надсадно телеграфно выхаркивал: – Прикрой. Я пошел!

Включился я все же только тогда, когда подошва Мишкиного ботинка обрушила у меня над головой комочки спрессованной, сожженной в шлак земли, застучавшей по макушке каски.

Что-то слегка сдвинулось в мире, изменилось. Сколько исчезло цивилизаций, оставив после себя то, что тогда я видел перед собой? Горы, пыль под ногами, раскаленное добела солнце.

До невероятности четко я помню подошву ботинка. Истоптанная, плоская, как кизяк, совершенно деформированная, почти зеркально гладкая, словно колесо шасси самолета, с едва заметными истертыми рубцами, с застрявшим в глубокой трещине каким-то невероятием камешком.

Мишка уперся стопой в земляную выемку, оттолкнулся изрезанной скальными породами и лопнувшей посередине подошвой, едва держащейся на грубых суровых стежках ранта, оттолкнулся и выскочил из траншеи.

Траншеи были неглубокими, обсыпавшимися, очень старыми. Это было похоже на строительство фундамента какого-то сооружения «древних». Кто и зачем их копал? Сейчас это было неважно. Главное, что они нам дали возможность отдышаться, укрыться от хоть и всегда ожидаемого и в то же время внезапного огня из «зеленки».

Я подтянул ладнее автомат, положил ладонь на срез окопа, пружиня ногами, уже взметывался в воздух, охватывая зрением предстоящий путь до ближайшего укрытия. В грохоте боя, в визге осколков и шипе горячего воздуха, разрываемого пулями, я не увидел, скорее, почувствовал своим устало одеревеневшим телом, как пуля ударила Мишку.

Я отдернулся назад, в глубь окопчика. Мишка валился на меня спиной, широко раскинув руки, роняя автомат. Вот опять мелькнула перед моим лицом уже совершенно развалившаяся пополам подошва, теперь уже не упруго устремленная в атаку, а какая-то безвольная, с распушившейся на изломе нитью.

Мишка рухнул в окоп, ударившись головой о другой край траншейки. Каска сползла на лицо, испачканное на подбородке пылью, и подернутые серым налетом щеки и переносицу. Из порванного пулей горла бурлящим кипением выбулькивала неправдоподобно черная кровь.

Я сунулся к упавшему телу, торопясь и ломая ногти, начал сдирать лифчик, бронежилет, пытаясь освободить Мишкину грудь, дать ослабевшим легким возможность поднять ребра, освободить диафрагму, всосать через пусть и поврежденное горло необходимый воздух. В то же время я понимал, что все, нет больше Мишки!

Его некрупное тело дернулось несколько раз, нелепо подкинулось, притискивая одной ногой мой автомат, вдавливая его в спрессованную серо-рыжую стенку окопа, а другой ногой, в порванном ботинке, ударяя меня в грудь. Скрюченными пальцами, посиневшими ногтями Мишка еще успел рвануть наискось, у самого горла, выгоревший до однотонности полосок тельник и умер, так и не сумев вдохнуть разорванной трахеей пусть и горячего, но такого нужного воздуха.

Ничего сделать уже было нельзя. Я выбрался из окопа, стараясь не наступить, не задеть мертвое тело, и бросился догонять роту, устремленную к ощетинившейся огнем «зеленке», каким-то образом понимая, что это атака, и вникая в смысл всего действа. Впрочем, сильный пинок под зад сержанта Киреева и его рык: «Опаздываешь, салабон!» только подтвердил правильность моего понимания ситуации.