– Долго здесь нам нельзя засиживаться, – говорил Максим, – холодно. Раненых поморозим. Костер, опять же, к примеру, развести – дым пойдет. Черт его знает, что там происходит!

– Надо йихать, Максым, – задумчиво произнес Чеботарев, ловко скручивая цыгарки себе и Максиму, – як плечо?

– Болит, – отмахнулся правой рукой Максим, принимая уже подкуренную самокрутку. – Да, надо ехать! – уже решительно сказал он. – Людей потеряем. Вон, Овчинников помер. Хоронить в Громове будем.

Грохот разрывов то приближался, то затихал, Где – то в небе надсадно гудели немецкие самолеты.

– Вот, твою мать, разлетались! – с досадой думал Максим, усаживаясъ в сани, оглядывая вновь притихших раненых. – Да, все не так пошло, как говорил комбат. Все не так!

– Готов, Максым? – крикнул Чеботарев, стегнув своего коня и, присвистнув, пустил сани вперед.

Полозья саней пристыли, и ощутимый рывок-толчок болью отозвался в ране Максима. Кое-кто из раненых вскрикнул, заматерившись на возницу. Ехали быстрым шагом, благо снег на дороге был неглубоким, и кони, хоть и не весело, но довольно бодро тянули свой груз.

Теперь уже Максим чутко прислушивался к окружающему. Не было возможности погрузиться в болезненный, но, в то же время, приносящий хоть видимость облегчения сон. По напряженной спине Чеботарева Максим видел, что и он прислушивается.

Сани шли между деревьями, изредка задевая низко наклонившиеся ветви или придорожные кусты, разлапистые под тяжелым грузом, нестерпимо сверкающие под солнцем, сбивая с них снежную легкую искристую пыль.

Если долго смотреть на снег, глаза начинали слезиться, появлялись темные пятна, заслонявшие весь мир, и начинала кружиться голова. Поэтому Максим старался смотреть на что-нибудь темное: то на круп коня, колыхавшийся впереди саней, то на свои рукавицы, то на сено, торчащее во все стороны. За вершинами деревьев иногда можно было видеть яркое иссиня-зеленоватое небо, но оно тоже вышибало слезы, и Максим опять возвращался к рассматриванию темных предметов.

Судя по времени, город Громов был уже недалеко. Максим надеялся, что там все выяснится, и, возможно, если не сегодня, то уж завтра наверняка, они с Чеботаревым вернутся в свой батальон. Но эта уверенность таяла, потомучто по мере удаления от места боя, который был вчера, гул взрывов не утихал, а, наоборот, все усиливался и усиливался. Теперь можно было иногда расслышать даже отдельные пулеметные очереди, пущенные с самолетов. Где-то в лесу упала бомба, разорвавшаяся со страшным грохотом, взметнувшая высоко в небо капли воды, пелену снега и ошметки деревьев.

Раненые поднимали головы, спрашивали Максима, что там происходит. Максим не мог ни видеть, ни предвидеть события, разворачивающиеся без его участия. Молча подгонял коня, стараясь не отставать от саней Чеботарева, все увеличивающих и увеличивающих ход. Теперь уже кони неслись, поднимая пелену снега.

Вскоре лес стал редеть, и иногда сани проносились по небольшим полянам, с одинокими деревцами и кустарниками. Откуда-то из-под саней вылетали птицы с громким испуганным хлопаньем крыльев.

Дорога вывела на опушку. Разом прекратился бег деревьев, теперь они уходили назад, оставаясь в достаточно безопасном лесу. Вокруг был только снег, да кое-где, потонувшие в глубоких сугробах, забытые в оккупации, небольшие стожки сена. Впереди Максим увидел избы. Это и был город Громов.

Въехали на улицу. По обеим сторонам потянулись темные бревенчатые дома, за дощатыми, сплошными почерневшими заборами. На улице царила суета. Метались люди. Лаяли собаки, шарахаясь то к саням, то, кидаясь, норовя схватить за ноги пробегающих ребятишек, Где-то неподалеку, из-за поворота улицы поднимались черные дымы. Очевидно, что самолеты, недавно пролетевшие над спешащими к городу санями, сбросили туда бомбы.

Максим ещё в лесу, поглядывая вверх, видел эту пару самолетов, с широкими черными крестами на серых крыльях. Огня с самолетов по саням не открывали, да и то сказать, не сорок первый, когда немецкие летчики в охотку гонялись за одинокими путниками-беженцами, расстреливали немыслимое количество патронов, нащупывая пулеметными струями напуганных баб и детишек на дороге, ломая пулемётными очередями бегущие фигурки, наслаждаясь своей меткостью и безнаказанностью. А сани с ранеными, бинты которых свысока хорошо видать, это совсем лёгкая добыча, и расстрелять её для немцев было бы одно удовольствие!

Так думал Максим, подгоняя коня. Теперь времена не те. А вот на город, вишь ты, сыпанули-таки, гады!

Въехали за поворот. Навстречу саням неслась полуторка с красным крестом на дверце, беспрерывно сигналя, гремя и скрипя на ходу деревянной, раздолбанной кабиной, хлопая порванной парусиной, натянутой на каркас кузова.

Максим хотел соскочить с саней, броситься наперерез грузовику. Но Чеботарев опередил его, остановил свои сани и бежал к машине, стягивая на ходу рукавицы. Тогда Максим направил сани к обочине дороги, наехав на доски тротуара, такие же заледеневшие, как и сама дорога, натянул на себя вожжи, схватил автомат, забросил его за спину и кинулся за Чеботаревым.