— Мистер Яно, поверьте, я не колебался бы ни мгновения. Я с огромной радостью вернул бы вам этот меч. Почему-то, черт побери, мне кажется, что такой поступок порадовал бы моего отца и я гордился бы этим.

— Я полностью разделяю ваши чувства.

— Однако мой отец не принадлежал к числу тех, кто любит собирать трофеи. У него их не было, если не считать пистолета сорок пятого калибра, который он привез домой с Тихого океана, да и тот был не трофеем, а полезным инструментом. Никаких флагов, горнов, мечей, касок, и даже почти не было рассказов. Он просто полностью оставил войну позади и шагнул дальше. Отец никогда не говорил о войне. Он больше ни разу до самой смерти не надевал военную форму, даже на парад, как многие ветераны. Отец был не из тех, кто любит говорить о прошлом и напоминать остальным о своих достижениях. Сейчас таких людей уже почти не встретишь.

Если японец и был разочарован, то внешне он никак это не показал. Боб понял: это национальная черта.

— Не помню, чтобы ты хоть раз упоминал про какой-то меч, — вмешался Дженкс, который все это время стоял в стороне, не мешая деловому разговору. — Боб не любит показухи, и, полагаю, его отец тоже был таким.

— Да, я все понимаю, — сказал мистер Яно. — Что ж, на этом и остановимся. Значит, так решили боги. Меч находится там, где он есть, и ему никогда не суждено вернуться домой.

— Вы сделали все возможное, — заметил Боб. Помолчав, он добавил: — А может быть, из взвода в живых остался еще кто-нибудь? Понимаю, что сейчас им должно быть за восемьдесят. Но наверное, отдел истории морской пехоты сможет вывести вас на них.

— Таких двое, и я уже переговорил с обоими. Один живет во Флориде, другой в Канзасе. Но я вернулся с пустыми руками.

— Жаль. Право, мне очень бы хотелось помочь. И… гм…

— Да?

— О, ничего определенного, — сказал Боб. — Все эти разговоры о далеком прошлом… Я что-то слышу.

— Слышите что-то?

— У меня в голове стоит какой-то шум. «Меч». Вы произносите это слово, подразумевая японский меч времен Второй мировой войны, и у меня в сознании возникает какой-то туманный образ.

— Воспоминание? — предположил Дженкс.

— Да даже не воспоминание. Я не знаю, что это такое и чем это вызвано. Но где-то в глубине копошится какой-то маленький жучок. Впрочем, быть может, это лишь ошибка.

— И все же это хоть что-то.

— Мистер Яно, поскольку судьба так жестоко связала нас вместе, позвольте обещать вам следующее. Понимаю, что это очень мало, но это все, что у меня есть.

— Я глубоко тронут.

— У меня на чердаке навалено много всякого хлама. Эти вещи хранились в нашем доме в Аризоне. Когда я его продал, я перевез все сюда. Пару лет назад, когда возникло одно дело, связанное с моим отцом, мне пришлось съездить домой и порыться на чердаке. Но я не искал тщательно. И определенно я не искал ничего, что могло бы иметь отношение к мечу. Итак, в течение ближайших недель я еще раз пересмотрю то, что хранится у меня на чердаке. Постараюсь понять, что там есть. Как знать, быть может, мне удастся отыскать какой-нибудь след. Вы приехали бог знает откуда в эту дыру, штат Айдахо, и я чувствую себя перед вами в долгу — как солдат перед солдатом. И также как сын героя перед сыном героя.

— Вы очень любезны. Не сомневаюсь, вы будете искать до тех пор, пока будет где искать. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, возьмите ее, и, если у вас появятся какие-нибудь известия, вы сможете со мной связаться.

На него смотрели молодые лица. Все они были такие худые, такие одинаковые, во многих случаях еще не сформировавшиеся, с горящими глазами и выступающими скулами, загоревшие на тропическом солнце. Каждый держал в руках или нож устрашающего вида, или винтовку, или карабин, или ручной пулемет. Они настраивали себя на бой, эти молодые бойцы взвода морской пехоты, сфотографированные где-то на Тихом океане во время Второй мировой войны.

Боб вглядывался в снимок до тех пор, пока одно лицо во втором ряду не ожило, — тогда он понял, что это и есть отец. Его лицо тоже было худым, но, если всмотреться пристально, в нем можно было разглядеть бодрую уверенность в себе. В лице отца, как это было свойственно всему младшему командному составу армии, странным образом сочетались смекалка опытного мастера, отцовская строгость, материнское снисхождение, мудрость учителя и воля тренера. Фотографу удалось запечатлеть игрока-профессионала в апогее игры. Он был в мятом форменном кепи, сдвинутом на затылок, с ровными белоснежными зубами, обнажившимися в улыбке, в гимнастерке с закатанными рукавами, открывавшими сильные руки, сомкнутые, насколько мог предположить Боб (остальное закрывал солдат, стоящий в первом ряду), на рукоятке пистолета-пулемета «томпсон».

Боб понятия не имел, когда сделана эта фотография. Возможно, еще до боев за Гуадалканал… нет, тогда еще не было автоматических карабинов и винтовок М-1. Возможно, до боев за Тараву, возможно, до боев за Сайпан, возможно, до боев за Иводзиму. Был еще один какой-то остров, название которого Боб не помнил, но он знал, что его отец был одним из горстки морских пехотинцев, которые сражались на пяти разных островах и остались в живых, хотя ранение, полученное на Тараве от пули японского снайпера, менее крепкого человека отправило бы на тот свет.

Эта фотография, желтая и потрепанная, была одним из немногих свидетельств военных похождений Эрла Л. Свэггера из городка Блу-Ай, штат Арканзас, который начал войну капралом и закончил ее первым сержантом, получив несколько ранений. Знаменитый Оди Райан [7] был ничем не лучше Эрла. Эрл геройски воевал, едва не погиб, и, как и малышу Оди, ему каким-то образом удалось вернуться домой. Правда, он не стал кинозвездой, а служил простым полицейским до конца своих лет, каковых ему было отпущено еще десять.