Шрифт:
— Ты ведь не старый.
— Не старый?
Он пошарил в изголовье кровати и набросил на нее простыню.
— По крайней мере, не старше Лоренцо. А ему чуть более сорока.
Она подтянула под щеку подушку.
— Я гораздо старше его.
Глаза Эстасии начинали слипаться.
— Правда? — сонно пробомотала она.
Он улыбнулся.
— Спи, дорогая. Небо светлеет.
Ракоци поднялся и погасил свечи. Мягкий белесый сумрак висел за окном. Скоро в полях затенькают птицы.
— Ты ведь не бросишь меня, Франческо? Скажи, что придешь опять.
Он покачал головой. Даже объятая сном, Эстасия не оставляла попыток накинуть на него свои путы.
— Если ты этого хочешь.
— Да, я хочу… очень хочу…
Ее голос прервался. Окно бесшумно раскрылось.
И через секунду закрылось опять.
Спаленку спящей донны окутала тишина.
Письмо Лоренцо ди Пьеро де Медичи монаху-августинцу фра Мариано.
Преподобному фра Мариано, брату ордена святого Августина, Лоренцо Медичи шлет свои наилучшие пожелания.
Как человек, пользующийся большим уважением в городе и являющийся оплотом веры в глазах истинных христиан, вы, несомненно, отнесетесь с сердечным сочувствием к этому письму, являющемуся искренним выражением моей глубочайшей признательности.
Инцидент, имевший место десятого числа сего месяца на пьяцца ди Санта-Мария Новелла, делает всех флорентийцев вашими должниками.
Оставаясь верным сыном святой церкви, я глубоко опечален тем, что оголтелая кучка чрезмерно фанатичных доминиканцев принялась подстрекать своих прихожан к уличным столкновениям.
То, что вы в столь опасной обстановке обратились к людям с увещевающими речами, красноречиво свидетельствует о вашем преданном служении как Господу нашему, так и Флоренции, да упасет ее Пречистая Дева от новых смут.
Я прошу вас не беспокоиться о душевном моем состоянии. Приговор, вынесенный мне доминиканцем Савонаролой, нимало меня не смущает. Не в его власти знать, когда наступит мой час. Разумеется, я смертен, как и каждый из нас, но предпочитаю полагаться в этом вопросе на волю Божию и вовсе не склонен прислушиваться к мнению Джироламо Савонаролы.
Ваши молитвы о моем здравии придают мне новые силы и помогают в одолении недомогания, так мучившего меня в недавнее время. Сейчас я почти оправился, но, правду сказать, не вполне, а посему приношу извинения за нетвердость руки, усугубившуюся еще и тем, что я только что закончил сонет, а эта форма стиха, как вы знаете, требует от поэта усилий.
С глубоким смирением и с искренней признательностью остаюсь вашим почитателем и должником.
Лоренцо МедичиФлоренция,день святых Козимо и Дамиана,27 сентября 1491 годаГЛАВА 5
Поднимаясь по парадной лестнице, Руджиеро остановился, чтобы посмотреть, как столяры укрепляют последнюю резную панель. Свет, идущий от ламп с отражателями из полированного металла, придавал дереву благородный медный оттенок.
— Превосходно! Патрон будет доволен! — Руджиеро провел по панелям рукой и украдкой надавил на одну из них, чтобы убедиться, что дверь, спрятанная под нею, не откроется от простого нажима.
Теобальдо, главный среди столяров, подошел к нему и встал рядом.
— Твой господин очень щедр. Если мы закончим все к Рождеству, каждому из нас обещана премия в четыре флорина. Золотом! — Он рассмеялся, — Ради этого мы готовы обшить и лоджию.
— В ней еще нужно сделать беседку, — напомнил ему Руджиеро, пряча улыбку. — Хозяин на вас надеется.
— Он может полностью на нас положиться.
Теобальдо покосился на коричневое холщовое рубище домоправителя, подпоясанное широким ремнем. Он недолюбливал чужеземцев и потому прибавил:
— В других краях вам не удалось бы построиться так скоро и хорошо. Но мы во Флоренции, а в мире нет лучших искусников, чем флорентийцы.
Руджиеро, видевший храмы Китая и Бирмы, кивнул.
— Согласен.
Впрочем, Теобальдо сделалось неловко от своего хвастовства, и он после паузы счел нужным сказать:
— Вообще-то, не всякий хозяин бывает столь щедр.
— Не всякий, — снова кивнул Руджиеро. — Я служу ему много лет и готов служить еще долгие годы.
Это было уже чересчур. Теобальдо презирал раболепие. Он скривился и качнул головой.
— Твой хозяин — человек необычный, никто не спорит. Однако я, например, никому не позволил бы собой помыкать.
Раздвинув губы в дерзкой усмешке, столяр ждал, что скажет слуга.
— Ты меня неправильно понял, — медленно произнес Руджиеро. — Патрону вовсе не нужно мной помыкать. Я сам охотно ему подчиняюсь.
Домоправитель повернулся на каблуках и зашагал вверх по лестнице. Он улыбался, он знал, что рабочие за его спиной тут же начнут шушукаться о странностях чужеземцев.
На верхней площадке Руджиеро остановился. Острый взгляд его обнаружил несколько недоделок. Вот тебе и искусные мастера. Он уже хотел подозвать к себе Теобальдо, но отвлекся, заслышав в глубине анфилады неотделанных комнат визгливые звуки пилы, и, вспомнив, зачем поднимался на этот этаж, решительно зашагал в ту сторону.
— А, это ты, Руджиеро, — по-свойски окликнул его Гаспаро Туччи, откладывая в сторону деревянную колотушку. — Ну вот и славно. Есть повод прерваться. А то стучим, стучим целый день.
Джузеппе, весело улыбнувшись, тоже положил свой молоток.
— Ночь, похоже, будет холодной.
— А твой хозяин куда-то понесся! — ухмыльнулся Гаспаро. — В черной накидке, в белом камзоле! Уж не к зазнобе ли, а?
Руджиеро проигнорировал легкомысленный тон, каким был задан вопрос, и ответил вполне серьезно:
— Он пошел к Федерико Козза. Тот дает постояльцам обед.
— А, старый алхимик! — Гаспаро расхохотался. — Помнится, я что-то строил и у него. Он такой же придира, как и твой патрон, Руджиеро, а в остальном неплохой человек.
Сменив тон, мастер добавил:
— Значит, синьор Ракоци обедает на постоялом дворе? Это по-флорентийски. Лоренцо когда-то и сам задавал такие обеды и не гнушался посидеть с простыми людьми. У него многие столовались. Сейчас, правда, этого нет…
Лодовико презрительно фыркнул.