Племя молчало, и только магистр Годманис продолжал оправдываться по тотему. Магистр Годманис тоже остро чувствовал кризис доверия.

– Шаман прав, – наконец сказал Ящик.

– Прав, – тихо согласился Боря.

Они вышли из комнаты, и остались только мы с Александром. Александр молчал.

– Ты прав, – признал он через два дня. Устроился на другую, не так хорошо оплачиваемую работу и успокоился. Был вечер, я зашел на кухню с трубкой, а вождь кормил Серафима, и на его лице появилась какая-то вымученная улыбка.

Он так и сказал:

– Ты прав.

И добавил:

– Будем держаться как-нибудь.

Отсутствие плана всерьез угнетало меня. Не столько потому, что нужен был какой-то структурированный метод борьбы с кризисом, но главным образом потому, что я соврал Ящику. Мучили совесть и еще какое-то шаманское чувство вроде профессионального долга.

Я взял лист бумаги, карандаш и составил план.

План выглядел достаточно просто: нужно было собирать круг шаманов и проводить глобальный ритуал, изгонять Песьего Беса. Как именно нужно проводить ритуал, мне было неясно, но тут я полагался на дневник сумасшедшего Джимми и на камлание.

– Вот план, – сказал я Александру.

Александр посмотрел, но, кажется, ничего не понял.

– Хороший хоть?

– Должен сработать.

– Ну тогда действуй. А то по тотему сказали, что внутренний валовой продукт упал на двенадцать процентов, у меня такое чувство было, что он прямо на меня упал, такая тяжесть почувствовалась…

Я заварил Александру лечебный чай из чабреца, и ему немного полегчало.

А кризис и вправду бушевал. Раньше то снег шел, то какой-то снегодождь, то иногда солнце светило, а теперь погода все время была одинаковая: кризис. Он расползался бледно-серым пятном по небесам, затмевал радужный даль, и я уже не понимал, зачем духи в тотеме предсказывают погоду после новостей, и так все ясно: кризис на улицах. Люди, машины, магазины, обрывки слов на остановках и в очередях, угроза, напряжение, электричество в воздухе: кризис.

Маргарите план понравился, но участвовать она отказалась.

– Когда камлать будешь, меня предупреди. Мало ли куда тебя опять занесет! – сказала она.

Я нахмурил лоб: что еще, блин, за материнское отношение, а? Марго улыбнулась и обняла меня, потянула и завалила на диван. Я прижал ее к себе и заглянул в глаза: может, все-таки присоединишься к кругу?

Она отрицательно покачала головой.

– Я больше всего живых животных люблю, – сказала Марго. – Немножечко меньше, – мертвых животных. Еще меньше – мертвых людей. И больше всего я не люблю живых людей. Чтобы еще помогать им…

– А как же я?

Марго подняла левую бровь и улыбнулась.

– А ты мне понравился. Когда в следующий раз приедешь, Серафима возьми. Он очень забавный.

Когда мне в следующий раз приехать? Я еще не надоел тебе? Не устала еще слушать меня, смотреть на меня?

Завтра, приезжай завтра. И послезавтра, и после-после-послезавтра, говорил взгляд Марго.

Она была миниатюрная, на голову ниже меня. Очень теплая и родная, совпадала со мной, как правильный кусочек пазла. Когда я лежал с ней в обнимку, все было предельно просто и хорошо, и по всему телу, по нашим телам разливались тишина и тепло. У нас даже не было никакой манифестации отношений, не было никакого “Ты будешь со мной встречаться? – Да, буду”. Я просто приезжал к ней, и мы лежали в обнимку на диване или обнимались на кухне, или даже сразу в прихожей обнимали друг друга и так там стояли. Все было ясно с полуслова, без слов ясно, и знали мы друг друга всю жизнь, просто, наверное, давно не виделись.

Ближе к вечеру меня одолели сомнения.

План вроде бы получился несложный, но я совершенно не представлял, как собирают круг шаманов. Магический круг начертить и шаманов расставить я, конечно, смог бы; но где взять столько шаманов, как их созвать или найти? Знал я всего троих, но отец и Маргарита отказались, а Джимми умер. На всякий случай я все же написал сообщение отцу, поинтересовался, как собирать круг, и не вспомнил ли он еще кого из старых шаманов, кто мог бы присоединиться. Отец не ответил – возился по хозяйству, наверное.

Гораздо больше пугало меня предстоящее камлание. Я несколько раз помогал в этом отцу, но сам никогда не пробовал. Процесс был ясен: войти в абсолютный транс и вынырнуть в мир духов, там вопросить совета, а получив ответ, возвращаться. Все элементы: ритм, песня, танец, курения ритуальные, маска, жезл, бубен – все это я хорошо знал в теории, но ни разу так и не проверил на практике.

Честно говоря, я не умею камлать.

Я раскладывал руны, долго вертел в руках Жезл Северного Сияния, за дневник сумасшедшего Джимми брался, но тексты, помимо тех, что я уже прочитал, не поддавались расшифровке. Хотел с кем-то посоветоваться, но никого, кроме Серафима, в квартире не нашел. Александр допоздна задерживался на новой работе, вкалывал там по-черному, Боря все чаще по вечерам уезжал на свои концерты, а Ящик уже несколько дней жил у Элли: они вместе болели гриппом.

– Хороший план, Серафимыч? Или все же не очень? – спрашивал я. Серафим принюхивался к плану, вертел хвостом, двигал ушками. Мне почему-то вспомнилась осень, и одиночество, и темные переулки, где я что-то искал, и какой-то призрак за плечом, тесная комнатка и компьютерные духи, только днем в университет – и обратно в эту сырую долину теней, в эту пустоту. Только я и мой вечный спутник, и тесные бесконечные аллеи, и будто бы весь мир застыл в грязной ванночке проявителя, застыл на каком-то черно-белом снимке и блекнет, блекнет, блекнет… Маленькое теплое тельце Серафима под моей рукой, Серафим хочет спасти мне жизнь. Он лижет мою руку, лижет от самого локтя до ладони, трется, пищит и тявкает: Степка, Степка…