Боря любил дешевые ток-шоу и латышские сериалы, но никому в этом не сознавался. Боря вообще смотрел тотем как бы исподтишка, сидя на маленьком стульчике, присматривался, прислушивался. Чаще из дверного проема смотрел, из коридора. Смотрел то, что смотрели все остальные, и никогда не переключал канал по собственной инициативе. Один раз я видел, как ночью он любовался прелестными обнаженными нимфами. Это было как-то на выходных – я допоздна возился с дневником сумасшедшего Джимми, Александр уехал к новой подруге, Ящик запил с каким-то дружественным племенем, да так сильно запил, что даже по телефону от него чувствовался стойкий запах огненной воды, и Боря сидел у тотема один. Когда я вошел в главную комнату, он тут же переключил канал.

– Скажи, Степа, – быстро заговорил он. – Я все не могу понять, какое место в иерархии духов занимает верховный президент Затлерс? Если он самый главный из них, то почему так редко говорит по тотему и всегда только в общих чертах?

Надо признать, я никогда особо не интересовался телевизором, и в мифологии на первых порах ориентировался слабо. Пока мы жили в маленькой комнатушке вдвоем с Серафимом, я главным образом изучал астральную сторону Интернета и с политикой старался не связываться.

– Знаешь, ничего страшного нет в том, что ты наблюдал за нимфами, – сонно ответил я и пошел дальше по коридору. Долго курил трубку на кухне, а потом прибежал Серафим и попросил с ним поиграться: принес свою резиновую погрызушку, фигурку морского змея, которая осталась от сумасшедшего Джимми. Вождь сам отдал ее Серафиму: сказал, так наше старое и новое тотемные животные смогут соединиться.

Каждый вечер я внимал тотему, и каждую ночь я снимал порчу с латвийской экономики, – писал в своем дневнике сумасшедший Джимми. – Долгое время я ошибочно предполагал, что некий могущественный злой маг или, что хуже, некая духовная сущность упорно продолжают создавать свои проклятия, сводя к нулю все мои усилия. Но чем дальше, тем больше я убеждаюсь в ином: на латвийской экономике нет никакой порчи, проблема тут совершенно иного генеза. Достал несколько книг по экзорцизму. Предполагаю, в нее мог вселиться бес.

Ближе к Новому году Александр обновил тотем: купил новый телевизор. Старый мы переставили в шкаф, где раньше хранился труп Джимми. На новом тотеме можно было смотреть сорок каналов и был пульт управления, но все осталось по-прежнему: кабельное телевидение мы так и не подключили, барахлил он так же часто и духов показывал тех же. Лица духов к Новому году сделались еще печальнее, и все чаще они упоминали черные магические слова: “дефицит бюджета”, “безработица”, “инфляция” и самое страшное – “кризис”.

Новый год я почувствовал вначале очень косвенно: сначала Александр этот тотем новый принес, потом учеба закончилась, объявили каникулы, потом Рождество было. Племя больше времени проводило дома – кроме разве что Бори: у него начались предновогодние концерты, и он каждый вечер куда-то уезжал со скрипкой или с гитарой. Даже Ящик иногда улыбался и немного веселее стал; его подружка, Элли, сидела у него почти каждый вечер.

– Когда же дерево будет? – поинтересовался как-то раз Александр. – Пора бы уже: двадцать восьмое. Через три дня Новый год.

Вот тут приближение Нового года коснулось меня уже не косвенно, а совершенно напрямую. Я позвонил отцу, поговорил с ним и выяснил, что устанавливать новогоднее дерево – это обязанность шамана и подойти к этому вопросу надо очень ответственно: срубить, найти подходящее место в доме, украсить.

На поиски новогоднего дерева я отправился вдвоем с Серафимом. На всякий случай перед путешествием достал из-под кровати сумасшедшего Джимми и рассказал ему о том, что мне предстоит сделать, попросил помочь, насколько это возможно. Из кармана обгорелых джинсов Джимми в ответ на мою просьбу вывалилось несколько сушеных грибов, которые я незамедлительно съел.

До леса я, к сожалению, так и не дошел. Выпускал пару раз Серафима, но тот наотрез отказывался показать дорогу и все просился обратно за пазуху.

Мир расплывался передо мной чередой разноцветных огней. Светофоры терялись среди фонарей, звездочек и нарядных блестящих елок; выбирая путь, я доверял только собственной интуиции; пришлось даже снять очки, чтобы энергоинформационные потоки были лучше видны.

Потом Серафим заговорил голосом сумасшедшего Джимми.

Я никогда не слышал его голоса, но мог бы трижды поклясться перед тотемом, что это был именно сумасшедший Джимми: хрипловатый, немного визгливый и совершенно не свойственный Серафиму был голос. Серафим вообще, если разобраться, никогда не разговаривал.

– Как ты думаешь, Степа, – спросил Серафим голосом Джимми, – если ты деньги взял в долг, это твои деньги или не твои?

– Ну… Как бы я тратить их могу.

– Значит, твои?

– Ну мои. Но потом отдавать придется.

– Ну а вот тебе вопрос сложнее: если ты на эти деньги вещь купил, то она твоя или не твоя?

– Вещь… Купил – значит моя. Но деньги – не мои. То есть их отдавать надо, а вещь уже не надо. Вещь уже не отдашь, надо деньги, а вещь не нужна тут вовсе, она тут ни при чем…