(«Так тихо гаснул этот день. Едва…»)

Акмеизм понимал природу как Психею, природа должна быть «окультурена». Говорил же Осип Мандельштам от имени акмеистов: «Культура для нас стала церковью».

О том, как изменились настроения Георгия Иванова в период между «Розами» и «Отплытием…», нам может дать ясное представление одна-единственная строка. В «Отплытии…» одно из основных стихотворений — «Это месяц плывет по эфиру…»:

Стихотворение написано после «Роз», сразу после их выхода в свет. Напечатано оно было в «Современных записках», и в журнале последняя строка читалась: «Где душа твоя в счастье летит». Та же строка в «Отплытии…» исполнена крайнего пессимизма: «Где погибшее счастье летит». Внешне совсем небольшое разночтение показывает значительные изменения в мироощущении поэта между временем «Роз» (1931) и окончательной редакцией этого стихотворения (1936). В одном случае у души есть цель – счастье, в другом – само это счастье летит неведомо куда. Ему «освещает» путь музыка сфер, но движение, полет этого счастья — бесцельный и, возможно, бессмысленный. «Под невинными сладкими звуками, — писал об этом стихотворении Терапиано, — скрыта большая горечь и отчаянье и надежда».

Через несколько недель после выхода в свет «Отплытия на остров Цитеру» была окончена книга «Распад атома». Духовная атмосфера во Франции менялась на глазах. «Тень близящихся страшных событий Второй мировой войны постепенно затемняла горизонт, еще недавно казавшийся духовно чистым», – писал Юрий Терапиано. В этой атмосфере и создавался «Распад атома». Не мог не создаться — кто-то должен был обо всем этом — «о мировом уродстве» — написать.

Уродлив ли жизненный порядок современности? Для Георгия Иванова это не вопрос, а аксиома, на которой возведены мрачные своды его книги. Для ее героя, который ждал от жизни лишь «самых простых, самых обыкновенных вещей», имеется только временный выход — нырнуть в самого себя. Но неопытный ныряльщик, какими являемся мы все, и в подсознательных водоемах находит все ту же муть и муку. На какой-то счастливый миг «ныряльщику» может показаться, что эта человеческая боль одиночества есть «частица божьего существа», но такие вспышки надежды автор считает слабостью. А отделить автора от героя этой книги почти невозможно. Они не одно и то же лицо, но во многом на одно лицо.

Он мог бы начать «Распад…» так же, как Мишель де Монтень начал свои «Опыты»: «Это искренняя книга, читатель». Георгий Иванов начал эпиграфом из второй части «Фауста»: «Опустись же. Я мог бы сказать — взвейся. Это одно и то же». Мысли Гёте и взгляды Г. Иванова далеки друг от друга. Но с любимейшим поэтом Георгия Иванова, с Иннокентием Анненским, с его отчаянием сходство, безусловно, есть. Хотя бы с этой строфой:

(«Ты опять со мной»)

Сколь трагичное разочарование человека, который верил в слова, верил словам и вдруг увидел «пустыми тайны слов». Насколько же острее, тяжелее, болезненнее подобное разочарование для поэта, который «сказаться без слов» не может. Другие строки Анненского еще больше трогали Г. Иванова и значили для него больше:

(«О нет, не стан», 1906)

Однако жизненная трагедия Иннокентия Анненского не чужда катарсиса, разрядки, выхода из душевного тупика, ведь «где-то есть не наша связь, а лучезарное слиянье». В «Распаде атома» трагедия суровее, безысходность мрачнее. Катарсиса она лишена, «низость» мучительнее, «мука» отчаяннее, а «где-то там сияющая краса» вся в прошлом. Надежда — пустой звук, как пусты тайны всех других слов.

Очарованность Анненским Георгий Иванов пронес до конца своих дней. Изредка невольно подражал — но было и прирожденное согласие, подспудное созвучие. В последней его книге стихов находим об этом созвучии строки: