С четвертого номера «Опытов» редактором стал Юрий Иваск. «Стихолюб и архивист», — сказала о нем Марина Цветаева. Человек энциклопедических познаний в области литературы, поэт и автор множества статей, он писал о Георгии Иванове часто. Еще в 1930-е годы побывал на его поэтическом вечере, когда Г.Иванов прочел возмутившие многих эмигрантов стихи:

(«Хорошо, что нет Царя…»)

«Здесь не только злая ирония, но точно блоковский ветер пронесся, – говорил Иваск. – От такого отрицания словно пустота наступила, но зато совсем без иллюзий. У Георгия Иванова сочувственное понимание, а не осуждение». Когда Иваск уже был редактором «Опытов», процитировав как-то ивановское стихотворение о Лермонтове «Мелодия становится цветком…» и увлекшись, он сказал, что радом с ним сами лермонтовские стихи словно тускнеют: «Это чудо торжествующей поэзии, само эмигрантское отчаянье звучит волшебной музыкой».

Для «Опытов» Георгий Иванов стал желаннейшим автором. Так и получилось – почти в каждом номере либо он сам, либо что-нибудь о нем. Иваск любил его поэзию, Г. Иванов не платил взаимностью, отзывался о редакторе «Опытов», словно рубил с плеча. Может ли одна-единственнная случайная буква определить отношение человека к человеку? У Георгия Иванова могла. В стихотворении «Перекисью водорода…» есть двустишие:

Случай анекдотический. Вместо «дремы» Иваск напечатал «драма». Не по своеволию, а потому, что почерк у Георгия Иванова на склоне лет был настолько неразборчив, что, расшифровывая его скоропись, немудрено было сделать ошибку и посмешнее. Однажды Адамович написал ему: «Дорогой друг Георгий Владимирович, письмецо Ваше получил и с великим трудом разобрал. Что за почерк!.. Сплошные блохи и кружочки». Ошибка в «Опытах» расстроила Г. Иванова и некоторое время не давала ему покоя: «Сволочь Иваск изгадил мои стихи». В самом деле, как редактор, он же поэт, мог допустить такую оплошность? «Драма» — вообще не из словаря Георгия Иванова, к тому же «дрема» дает внутреннюю рифму с «Сомов». Но «драма» оказалась с продолжением. В посмертных изданиях она, то есть «драма» (пошлость, с точки зрения Г. Иванова) кочует из книги в книгу.

Иваск много сделал для славы поэта. По его инициативе в «Опытах» появилась глубокая статья Владимира Маркова «О поэзии Георгия Иванова». Словно сговорившись, писатели первой волны подводили итоги. Выходит сразу несколько обобщающих книг об эмиграции, трем из них суждено было остаться в литературе. Они и остались – надолго, их все еще читают. Сначала вышло «Одиночество и свобода» Георгия Адамовича, вскоре – «Русская литература в изгнании» Глеба Струве, а затем – «Незамеченное поколение» Владимира Варшавского, которого Г. Иванов хорошо знал и часто встречал до его переезда в Америку. Каждый из трех авторов создал свой образ ушедшей эпохи, и все трое подводили черту. Думал о подведении черты и Георгий Иванов, но не в своей прозе, публицистике или мемуарах, а в критике, Однажды Владимир Федорович Марков получил письмо из Йера: «Иваск писал мне, что Вы не прочь обо мне написать, пока я еще не подох. Очень бы хотел – серьезно. Сами знаете, обо мне все пишут всякие идиотизмы. Все, что написали бы Вы, было бы мне лестно… Только не думайте, что я хочу дифирамбов».

Статью Маркова в «Опытах» опубликовали необычайно быстро – уже на следующий месяц. «Ваша статья некоторыми своими фразами меня глубоко тронула. Очень тронула и очень глубоко, – сообщал Г. Иванов автору. – Так хорошо обо мне никто еще не писал», Дифирамбической статья не была. Раннюю поэзию Георгия Иванова Марков не ценил. Конечно, и в ранние годы заметно мастерство, замечает он, но достигнуто оно преждевременно, И затем решительно настаивает на том, что петербургская поэзия Г. Иванова не оригинальна. Лучшее в ней то, что при ретроспективном взгляде можно увидеть в ней истоки его зрелой поэзии. О раннем его периоде имеет смысл говорить лишь потому, чтобы подчеркнуть контраст с его эмигрантским творчеством. Он, как мало кто еще, поэт эмиграции в полном смысле слова. В результате изгнания Г. Иванов стал поэтом единственным в своем роде. «Важно и то, что он больше других писал в стихах об эмиграции и с эмигрантской точки зрения». Г. Иванов – самая большая ценность русского зарубежья, утверждал В. Марков. А что же в таком случае «парижская нота»? И тут опять следует резкое суждение: «парижская нота» могла бы и вовсе не существовать, когда у нас есть Г. Иванов. В его стихах имеется все, что было в «ноте», и много больше. По его стихам можно изучать сознание современного человека. Он столь же современный поэт, как для своего времени — Некрасов. Многие говорят об отрицательных мотивах в его творчестве, писал Марков. Стихи Г. Иванова не о нигилизме, а об отрицании его. Спорить же с ним можно только об одном — о ценности нашего мира.

Как верно Марков угадал! Но мысль, считал Г. Иванов, требует дополнения — спорить с ним можно не только о ценности мира нашего, но и иного. Недаром ворчит Терапиано: «Его "отвратительный вечный покой" отвратителен».

Терапиано говорит: «Широкая публика его не понимает, а любит Смоленского (мелодекламацию с надрывом)». Широкая публика вообще к пониманию имеет отдаленное отношение, да это и не в счет, а Марков что-то понял.

Статьей Георгий Владимирович остался доволен, и тут же почтальон принес «ложку дегтя» от Адамовича: «Маркова прочел. Он, конечно, ударил по всем струнам, и ты доволен. Но как он все-таки развязно пишет, а местами и глупо. Лучше писать, как правитель департамента, чем с таким "художеством"».

Ниже старого города, ближе к морю, новый район — бульвары, светлых тонов виллы. В былые времена в зимний Йер выезжал королевский двор. Вымостили гранитными плитами широкие тротуары, построили респектабельную улицу (шириной с Невский проспект, говорил Георгий Иванов). Романтик Стивенсон считал Йер лучшим городом Ривьеры. Может, и был лучшим. Со времени отъезда Стивенсона из Йера много воды утекло. Автор «Острова сокровищ» умер в том году, когда Г. Иванов родился.