Бартон славится визуализаторским талантом, и фантасмагорические ландшафты Страны Чудес традиционно для режиссера контрастируют с рафинированно блеклыми красками нашего мира. Все это пиршество для глаз покрыто взбитыми сливками модного 3D. Справедливости ради — видно и то, что снимался фильм двухмерным, и объем создается из разноудаленных плоских фигурок. Но «чудливая» картинка заставляет об этом забыть.

Несмотря на очевидное для диснеевцев желание сделать семейную картину, Бартон дал волю и темным сторонам своего воображения. Знаменитая творческая манера режиссера, которую можно назвать «гламурной готикой» (сочетание мрачности и гротескной красивости), дает себя знать к месту и не к месту. Чего стоит хотя бы эпизод, когда уменьшенная Алиса прыгает через ров по отрубленным головам!

При этом Бартон уважительно относится к иллюстрациям Джона Тэнниела и Артура Рэкхема, не копируя их, но понимая, что большая часть публики представляет себе «Алису» именно так. Здесь он оказался куда тактичнее отечественных локализаторов, которые почему-то отказались от хрестоматийного перевода Демуровой. «Варкалось. Хливкие шорьки…» узнаешь далеко не сразу. Зато дубляж выполнен на совесть, и даже привлечены актеры, когда-то давно озвучившие мультфильмы Пружанского.

Традиционно сильна и режиссерская работа с актерами. Джонни Депп раскрыл новые штрихи своего трагикомического дара в образе Шляпника, Хотя тому — явно не без влияния студии — все же добавили черточки Джека Воробья: например, ревностное отношение к своему головному убору. Собственно, недаром актер считается alter ego Бартона. Режиссер даже признавался, что их с Деппом независимо сделанные эскизные наброски Шляпника практически совпали. Отдельной похвалы заслуживает выбор актрисы на главную роль. Миа Вашиковска, по отзывам Бартона, обладает необходимым сочетанием детского и взрослого начал. Ее Алиса выглядит «не от мира сего» среди людей — и одновременно самой разумной среди кэрролловских безумцев.

Ажиотаж, вызванный лентой уже в первые дни, показал, что зритель получил то, что хотел. И на фоне визуального триумфа вроде бы как-то и неудобно говорить о содержании… Между тем Бартон вместе со сценаристкой Линдой Вулвертон, которой принадлежала идея, справились с нерешаемой задачей самым легким способом — даже не попытались ее решить. Гордиев узел в очередной раз просто разрубили. Разрезали монтажными ножницами. Вместо парадоксальной сказки зрителю предложена обычная подростковая фэнтези. Едва ли не все здесь уже было: и узурпация власти злой королевой, и даже романтическая линия между Алисой и Шляпником — Ник Уиллинг, что твой Кристобаль Хозевич, успел раньше. Мало того, сама фабула как будто позаимствована не из «Алисы…», а из вышедшего двадцать лет назад фильма Спилберга «Капитан Крюк». Снова герой (на этот раз — героиня) должен вернуться в сказочную страну и, чтобы победить поднявшее голову зло, вспомнить, кто он такой, и заново поверить в силу своего воображения.

Любопытно вот что: если Питер Пэн возвращается в реальный мир и выбрасывает в окно свой мобильный телефон бизнесмена, то Алиса как раз превращается в деловую женщину. Для викторианской Англии это донельзя смелый шаг, а вот для современного голливудского кино до безобразия политкорректный… И только символ преображения — синяя бабочка на плече Алисы — заставляет с этим примириться.

Впрочем, трактовок кэрролловских сказок мы еще насмотреться успеем. На очереди «Фантасмагория: Видения Льюиса Кэрролла», которую ставит не то чтобы великий, но, безусловно, ужасный Мэрилин Мэнсон. Кроме того, дожидается своего срока давно обещанная экранизация упомянутой American McGee's Alice. Хотя стрелки часов в Стране Чудес всегда стоят на шести…

Аркадий ШУШПАНОВ

Иллюстрация Евгения Капустянского

У меня украли детей.

Хочется устраниться. Хочется винить время, винить само бытие, чтоб выходило — это судьба, неизбежная, предрешенная. Тогда можно себе в утешение впасть в буддистскую созерцательную рассеянность или припомнить слова апостола Павла: любящим Господа и призванным по Его изволению все содействует ко благу. [10] Но ты знаешь — нет бальзама [11] ни на востоке, ни на западе Старой Земли. Как ни изощряйся, оправданий не сыщешь.

Дети исчезли.

Заявить о преступлении нет никакой возможности. В принципе, нет и преступления. А значит, нечего уповать на правосудие.

Не к кому бежать, когда среди ночи тебя поднимет их плач, когда слоняешься по дому, вслушиваясь в скрип половиц, шорох шторы: не они ли? В этих звуках, в этих явлениях тебе чудится их шепот, а иногда движение закрывающейся двери напомнит жест, каким тянулся к стакану молока старший сын, или мерцание ночника в ванной воскресит в памяти улыбку, игравшую у дочки на губах.

Она смуглая, темноволосая? Да. Синеглазая? Не в тебя. В Ребекку.

Быстрый взгляд за портал станции, туда, где раскинулся Млечный Путь. Невинный вопрос твоего младшенького (ему всего два с половиной), его первые связные слова: «Как ты сегодня, папся?».

Неважнецки. Не могу тебя вспомнить.

Детей нет.

Не может быть.

Не должно быть.

Итак, звуки и мимолетные видения — всего-навсего ваши с сознанием игры. Сам знаешь.

Поэтому ты принимаешь душ, чистишь зубы, одеваешься, съедаешь овсянку или, вовсе отказавшись от завтрака, клеишь на предплечье питающий пластырь, целуешь жену, которая тебе не жена…

— Доброе утро, милая.

— Привет, Уилл.

— Как ты сегодня? Лучше? Есть изменения?

— Нет. — Она умолкает, сосредоточенно думает. — Нет.

— Жаль. Может, еще разок покажешься доктору?

— По-моему, от него никакого проку. — Ребекка, так ее зовут, тяжело переступает с ноги на ногу, с правой на левую. Белая ночная сорочка, почти прозрачная, очерчивает ее угловатую поджарость. Кожа да кости. Недавно Ребекка перестала есть, и на животе понемногу обозначаются мышцы. Это тебя заводит, хотя ее худоба — следствие изнурительной болезни.