Шрифт:
Все, хватит отлеживаться в этой берлоге. Рана все еще мешает. Но ходить Родион может. И этого достаточно, чтобы свалить отсюда...
Собака неслась к нему черной тенью. Тихо, без рычания. Еще мгновение, и ротвейлер вцепится ему в глотку. Тогда труба... Как же Родион мог забыть о Черныше, которого Алексей Яковлевич спускал с цепи на ночь?
Но Черныш не вцепился ему в глотку. В самый последний момент взял в сторону, пронесся мимо него, на ходу развернулся мордой к нему. Оскалил зубы, тихо зарычал. Но это уже не страшно. Пес признал Родиона, вспомнил его запах.
Да и как его не вспомнить, если запах от него бьет ключом. Даже не запах, а вонь. Шутка ли, сколько времени не менял белье. И от раны гнилью несет. Вон, даже у Черныша нос от чересчур резких запахов зачесался. Как бы нюх у него не пропал...
В Рябиновку Родион добрался к утру. Тяжело было идти, больно. Но он крепился, терпел. Во двор дома, где жила мать, попал через забор. Ничего, получилось. Вот и с собакой сладил. Хотя еще и не совсем.
– Черныш! Черныш! – ласково позвал он.
Протянул псу руку. Тот угрожающе зарычал. И даже гавкнул. Родион сделал движение к дому. И чуть не поплатился за это. Ротвейлер крепко вцепился зубами в штанину. Час от часу не легче...
– Фу, Черныш, фу! – послышался голос Алексея Яковлевича.
А вот и он сам. Стоит в дверях дома, в руках охотничье ружье.
Собака отпустила Родиона, отступила. Из пасти вырывался тихий звериный рык.
– Руки подними! – приказал Алексей Яковлевич. – Спиной ко мне!..
– Яковлевич, это ж я... – воззвал к нему Родион.
– Кто я?.. Руки, говорю, подними... Спиной ко мне...
– Ты что, не видишь, призрак я. Привидение!
– Сейчас пальну из обоих стволов, и призраком станешь, и привидением... Родион, ты?!
– Он самый... Тихо, мать разбудишь...
– Ты откуда?
– С того света. В рай за грехи не пустили, в ад тоже не попал – черти на переучет закрылись... Эй, ты только не думай, что я призрак. Смотри, не пальни ненароком...
– Не пальну. – Алексей Яковлевич опустил стволы.
Даже в темноте была видна бледность на его лице. Если лоб потрогать, наверняка рука мокрой от испарины станет. Непривычное это дело, лицом к лицу с покойником сталкиваться.
Где-то у соседей закричал петух.
– Вот видишь, петухи запели. А я не исчезаю... Живой я. Ну чего встал, Яковлевич? Иди к матушке. Подготовь ее. Скажи, что я слегка живой...
Уже через пять минут Родион барахтался в объятиях матери.
– А я знала, что ты не погиб, – говорила она.
Знала она, догадывалась. Может быть. Но слезы радости все равно ручьями катятся по щекам.
– Плохо мне, мама. На ногах еле держусь, отпусти...
Мама его отпустила. А потом опустила. В горячую ванну. Вода была настолько грязная, что ее пришлось менять. Но этим занимался Алексей Яковлевич. У Родиона не было сил даже вытащить заглушку из ванны.
Ранами занялась мама. Обработала и перевязала едва затянувшуюся пробоину на боку. С заживающей раной на ноге проблем было меньше. Но и с ней пришлось повозиться.
– Врача бы тебе надо, – после охов и ахов сказала она.
– Не надо. На мне как на собаке заживает.
– Бедный ты мой. Сколько ж тебе пришлось вытерпеть.
Бывает и хуже, подумал Родион. Хотя ему казалось, что сказал вслух. Чистый, распаренный, со стерильными бинтами на обработанных ранах, он утопал в тепле и уюте. Усталость и боль отступили. Хотелось спать.
– Не по той дорожке ты пошел, сынок. Не по той... – причитала мама. – Сворачивать тебе надо, сынок. Сворачивать, пока не поздно...
Поздно, засыпая подумал Родион. Уже поздно...
Он так и не понял, сам проснулся или его разбудили. Похоже, сам.
– Здорово, шеф!
Но почему рядом с ним сидит Колдун? Наверняка это он тряхнул его, чтобы вырвать из сна.
– Откуда ты взялся? – спросил Родион.
И слишком резво вскочил с дивана. Раненый бок пронзила острая боль. Чтобы стерпеть, пришлось стиснуть зубы.
– Не надо резких движений. Я не враг, если ты вдруг на меня грешишь...
– Как ты узнал, что я здесь?
Родион предупредил домашних, чтобы никому не вздумали говорить о его «воскрешении». Ни Кире, ни Светке. Никому.
– Твой отчим сказал, – как о чем-то само собой разумеющемся сообщил Колдун.
Аккуратная прическа, свежее, чуть грубоватое лицо. В глазах непроницаемая завеса, за которой спрятаны его чувства.
– Я же просил никому...
– А он никому и не говорил. Только мне... Это называется правильная организация работы с людьми. Ты же сам дал мне карт-бланш на вербовку агентов везде, где только можно...