Шрифт:
— Сами вы Беликов, — заступилась девушка. — Он… Он очень храбрый и удивительный человек. — Агничка вспомнила тот день, когда Кондратий Степанович вернулся с фронта домой…
…Прямо с вокзала старик зашёл тогда к ним за ключом от своей квартиры.
— Встречайте, матушка, убелённого сединами фронтовика, — сказал он матери, обнажая и в самом деле совсем побелевшую голову.
В тот памятный день он говорил о многом и почти ничего о себе. Он расспрашивал мать о клинике, о врачах и больных. Лишь за чаем он будто вскользь обронил:
— Совсем осиротел я, матушка Галина Ивановна. И второй мой погиб… Оба… Храбро погибли. Остался я один…
И долго молчал и супился. Ни словом не обмолвился об умершей без него жене, не пожаловался…
— Мы с мамой тогда плакали, боялись, что он не переживёт. Он так тётю Настю любил. И сыновей своих… А он в тот же день пошёл в клинику… Нет, вы ещё не знаете нашего Кондратия Степановича…
Может быть, это и было то самое счастье, о котором Агничка не раз слышала? Иначе почему за несколько дней так неузнаваемо изменился мир? Почему мир стал казаться просторнее, светлее? Почему хотелось без конца смеяться, петь, даже куда-то лететь, словно за спиной выросли невидимые крылья? И люди… Что произошло с ними за такой короткий срок? Люди стали вдруг необычайно умными, добрыми и красивыми.
Володя наведывался в клинику каждый день. Утром он забегал узнать о матери, после занятий тоже приходил. Обычно он ожидал Агничку в больничном парке. Они дотемна бродили по аллеям, подолгу просиживали на какой-нибудь скамейке. О чём они говорили? Да всё о том же, о чём говорят, когда так хорошо быть рядом, касаясь плеча другого, когда не замечается ни дождь, ни холод.
Теперь даже агрономия стала казаться Агничке не менее благородной, чем медицина. Всё чаще и чаще по ночам ей грезилась больница где-нибудь на окраине большого села или деревни, среди берез, мощных вётел и тополей. Снились бескрайние поля хлебов, лесные просеки и, конечно, снился тот, который должен быть всегда рядом с ней. Было бы очень хорошо уговорить поехать с собой маму, да и Кондратия Степановича не мешало бы прихватить! Ему полезен деревенский воздух. Втроём они так много принесли бы пользы. Мама вряд ли согласится оставить клинику, и всё же поговорить следует. К тому же необходимо попросить маму и за Марию Петровну. Эти дни Агничка не решалась подступиться к матери. В клинике стояла напряжённая пора. Поступило сразу несколько тяжелых больных, возле тракториста постоянно дежурил Ранцов, а иногда и мама или Кондратий Степанович.
Но вот как-то раз, когда Агничка лежала уже в постели, мать пришла домой весёлая.
— Терентьеву лучше? — догадалась Агничка.
— На вторник назначаем операцию…
Мать провела ладонями по щекам, потерла их, как иногда делают малыши, если чему-нибудь радуются. Стремительно пройдя к окну и откинув штору, она распахнула его.
— Вечер-то какой тёплый!
Заметив на подоконнике кувшин с черемухой, она по-ребячьи подула на одну из веточек, осторожно потрогала пальцем белевший, точно молочный зубок ребёнка, нежный лепесток.
— Уже черёмуха? Откуда?
Агничка встрепенулась. Кажется, наступил подходящий момент для разговора.
— Понимаешь, мама, как всё странно получилось! — начала она, поёживаясь от холода, хлынувшего в окно. — Ты, наверное, удивишься, если я тебе сейчас расскажу и попрошу об одном важном деле… Нет, ты не смейся…
Сбросив с плеч красную вязаную кофту, мать подсела к Агничке.
— Ну, выкладывай свои тайны и свои просьбы, я сейчас добрая…
Агничка ткнулась лицом к ней в колени. Она собиралась попросить за больную Климову, и неизвестно почему, но, кажется, выболтала всё до капельки. Её радость и мечты были такие светлые, что умолчать даже о мелочи казалось невозможно. Она говорила и говорила, изредка поднимая голову и с тревогой взглядывая на мать. Нет, та не смеялась. Мать слушала внимательно, серьёзно, поглаживая её по плечу.
— Ты помнишь больную Климову? Она лежит в двенадцатой палате. Такая красивая, с толстыми косами. Это Володина мама!
Рука матери задержалась, и Агничка вдруг почувствовала её тяжесть на своём затылке.
— Я обещала Володе, что ты сама её прооперируешь! Ведь ты не откажешь, мамочка? Понимаешь, здесь просто дело чести. А то он подумает, что я просто хвастаюсь. И Мария Петровна… Знаешь, как ей хочется жить…
Мать приподняла её голову с колен.
— Давай-ка спать, девочка, — неожиданно проговорила она. — Как все-таки я устала.
Лицо матери и в самом деле казалось утомлённым и словно постаревшим…
За окном тихо и грустно. Где-то очень далеко, на тёмном небе тлеет последняя лиловая полоска позднего заката.
Заснуть невозможно — она лежит с открытыми глазами. Странно и непонятно всё складывается. Думалось, что прошлое уже не волнует, забылось, боль утихла, и вот снова…
Неужели до сих пор она продолжает любить человека, давно ушедшего из жизни? Иначе почему так остро вспыхнула обида, а память вернула минувшие дни.
Муж… Любимый, родной человек! Вот он стоит перед ней, высокий, чуточку растерянный, в накинутом на плечи макинтоше, с чемоданчиком в руке. Он уходит навсегда! Свой уход он объясняет просто и кратко — полюбил другую женщину… А она? Нет, она не расплакалась, не остановила его, не пыталась удержать и расспрашивать! Она лишь прикусила до крови губу да погладила ручонку спящей в кроватке дочери.
А потом… В ту дождливую ночь, не зная, куда девать себя от тоски и горя, она забрела в клинику. Долгий разговор произошёл у неё в ту ночь с ведущим хирургом. Незадолго до этого Кондратий Степанович получил извещение о гибели своего младшего сына Петра и твёрдо решил уйти на фронт..