В. Понедельник критиковал где-то футбольный репортаж В. Уткина. Действительно, это не сильная сторона последнего. Уткин хорош при рассуждениях о футболе, информации о всякого рода событиях вне поля, о предвзятом судействе, договорных матчах, амбициозных тренерах, сварах и интригах в футбольном союзе и проч. Я слышал только реакцию Уткина на критику. Он небрежно заявил, что передача “Футбольный клуб” отвечает на вопросы по средам, и, таким образом,

Нет, Виктор Понедельник не позавчерашний день, а гордость нашего футбола, высочайший профессионал. Он не скажет, как его оппонент: “метание ядра” (вместо – “толкание”), – я это сам слышал, причем дважды, с Олимпиады в Атланте. Справедливости ради скажу, однако, что в передачах из Парижа В. Уткин заметно прибавил.

Однако ошибки ошибками, но не следует забывать, что спортивный репортаж – дело совершенно особое. Превосходная И. Петровская напрасно упрекает Маслаченко за его: “Футболист разбежался, но сам же и запутался в своих ногах”. Это сказано очень по-футбольному.

Суть в том, что в каждом виде обязательно существуют свои узаконенные внутри словечки и неправильности. В них особая прелесть. Когда бильярдист долго отыгрывается, говорят, что он “не бросается”, уводит своего шарб (а не свой шар). Соперник же его по этому поводу замечает: “Лавит!” (а не “ловит”). Сие никого не коробит, наоборот.

Вот и в футболе говорят: были “моменты” (подразумевается: для взятия ворот). “Перебросить вратаря” (а не “перебросить мяч через вратаря”). Пошел “с прямой ногой” (т.е. выставив вперед ногу, что представляет опасность для противника и потому карается). Или: играют стоя, – что означает: мало движения. И т.д.

Это все существует, но когда этим без конца сыплет комментатор, ему не слишком веришь – как фраеру, наивно пытающемуся “ботать по фене”.

Но есть вещи и поважней. Ведущий репортаж говорит: “Маленький, ничем не примечательный городок Ковентри”. Но ведь это один из символов ужасов войны. Нет бы глянуть в энциклопедию: “Разрушен в 2-ю мир. войну гитлеровской авиацией; отстроен заново. Руины готич. Собора (14 в.) сохранены как свидетельство фаш. варварства”.

А вот отсутствие любопытства и памяти сугубо футбольных. “Спартак” играл на Кубок в Ногинске (б. Богородск) с местной командой. Тамошний ОМОН напал на московских мальчишек, “фанов”, приехавших с командой, стал их избивать на трибуне дубинками. Это многих возмутило, не раз показывалось по ТВ. Никого, разумеется, не наказали. Но удивительно другое: никто не вспомнил, что именно из Ногинска прибыл в тридцатые годы в Москву блистательный Григорий Федотов, футболист номер один, признанный всеми непререкаемо.

Читаю воспоминания разных людей, которых я знал, и замечаю, что они часто говорят о своем возрасте, старости, многое в позднейшей жизни объясняя этим обстоятельством. Они ощущают свои годы как нечто весомое, непоправимое. А я сейчас уже старше большинства из них – и такого восприятия, пожалуй, нет. Что же происходит?

Но иногда я, кокетничая, тоже говорю о себе: годы, что поделаешь, – и жду, что меня начнут разуверять, а мне кивают сочувственно. Бывает, правда, что и не соглашаются, но больше из вежливости.

Когда умер Юрий Никулин (август-97), я слышал по р/с “Эхо Москвы” подробный рассказ о его болезни, а также о начале пути, неудачной попытке поступить во ВГИК, об учебе в Цирковом училище, и дальше – о работе в цирке и в кино. Странно, что ни слова не было о его участии в войне, о солдатской судьбе. Теперь, видимо, это уже неважно. Слишком далеко.

Был известный детский писатель Рувим Фраерман, друг Паустовского и Гайдара, – где-то я читал, что они ездили вместе на рыбалку. До войны он написал книгу “Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви”. Она долго считалась классикой советской детской литературы, не знаю, как сейчас, – я давно о ней не слыхал.

Так вот, Светлов сказал однажды о Фраермане: “Он в трамвае галоши не забудет”. Что это значит? Тогда все поверх обуви носили в дождь и в грязь галоши (были и женские – с каблучком). От них отказались лишь в конце сороковых, когда вошли в моду башмаки и туфли на толстой подошве. Итак, видимо, это был известный факт: кто-то, – может быть, сам Михаил Аркадьевич, – сел в трамвай и снял галоши. Зачем? От широты души, от раскованности. Ехать, наверное, было далеко, хотел расслабиться. Снял – будто дома или в гостях, находился в соответствующем настроении. Потом задремал, потом проснулся и сошел.