А дальше она забыла. Дальше было несомненно интересней всей ее последующей, многофигурной и многострадальной жизни, но Агни не помнила ничего.

…Всю ночь дождь топтал землю.

Четыре садовые бочки наполнились до краев.

Агни проснулась не от плача младенца, а от сырого озноба.

…Проснуться однажды утром и обнаружить себя в канаве, осенней, стылой, в разорванной мокрой одежде, с тошнотным вкусом во рту и волосами, пропитанными собачьей мочой.

Проснуться однажды утром и найти себя в неприбранном душевном жилище, темном и душном, скрипящем, готовом развалиться от ярости, с незваными угрюмыми гостями, расхаживающими по половицам.

И назавтра проснуться, и послезавтра, и еще, и еще…

Кто починит и вычистит твой дом, кроме тебя?

Кто распахнет окна в утренний, томящийся в нетерпении снаружи свет?..

Долгая, вытянутая во всю тридцатиоднолетнюю длину, лежала перед ней жизнь. Словно книга. Потрепанная от многократного чтения. Разбухшая от слез. Ее можно перечесть подробно, пролистать бегло, просто взвесить в ладонях — тяжело… Впрочем, книга — обглоданный образ.

Жизнь — если оторвать ее от себя и взглянуть сверху — была похожа на растянутую для просушки шкуру крокодила. Буро-зеленая. В рубцах. С пульсирующими болевыми точками и засохшими сгустками крови.

Агни потрогала ее носком босой ноги. На ощупь жизнь была горячей.

Еще она напоминала кровеносное дерево. Вырванное с корнем, вянущее.

Еще — извилистый коридор пыток.

На дорожке от дома к кухне блестели осколки разбившегося ночью дождя. Нарциссы и флоксы сушили на солнце мокрые головы. Младенец подал сигнал о наступающем новом дне. Агни побрела на кухню готовить молочную смесь.

Тяжесть ее неподъемна…

— Бог никому не дает сверх сил! — утверждает Таня.

— А как же самоубийцы?

— Они отвернулись от Бога. Они не молились Ему!

— Откуда ты можешь знать?

Тяжесть ее неподъемна…

Агни зажгла газ и размешала в воде порошок.

Откуда такая тяжесть?..

Ведь этот болимый, пульсирующий кусок жизни уместился в один из самых тихих, самых бескровных отрезков истории.

Агни родилась в тот год, когда сошедшая с ума — и без того небольшого — государственная машина, превратившаяся в наращивающую обороты мясорубку, вдруг запнулась, захлебнулась кровью и разжала тиски; и с Севера, и с Востока текли домой тысячи и тысячи чудом выживших, изможденных, сохраненных Богом.

Агни не знала ни войны, ни зоны.

Даже родителей ее не зацепило ни то ни другое.

А может быть, в спокойные годы жить на этом свете еще тяжелее?

Может быть, в спокойные годы слышней внутренний, неизбывный, не заглушаемый грохотом выстрелов и шумом баррикадной возни хриплый голос судьбы (ни слуха, ни голоса!), акынная песня: «Жизнь всего лишь борьба со смертью либо с мечтой о смерти…»?

Впрочем, покой и стабильность выпавшего ей исторического отрезка, кажется, подходили к концу.

Вот-вот готовился взорваться вызревший экологический нарыв.

Солнце, подступившее Л максимальной в столетии активности, трясло земную кору, помогало загнивать отравленным водоемам, плодило сошедших с ума, подогревало политические страсти.

На зараженных радиацией местностях вырастали и плодились с утроенной силой животные-мутанты: крысы величиной в собаку, дождевые черви размером в змею…

Солнце, кажется, возненавидело Землю, ибо лицо ее стало старым, выцветшим, а дыхание пропиталось ядом.

Прозорливицы-старушки, юродивые, монахи тайной церкви твердили в один голос: вот-вот. Совсем скоро! Горе беременным и питающим сосцами в эти дни…

Домохозяйки скупали крупу, соль и спички.

Если б Агни больше занимала внешняя жизнь — просто жизнь, во времени и пространстве, — она, наверно, тоже запасала бы спички и чай.

Впрочем, как знать, что бы она делала и о чем думала, выйдя в конце концов из темницы себя?..

Пока молочная смесь закипала, а затем остывала, разлитая по бутылочкам, Агни сыграла в игру, знакомую, должно быть, каждому: мысленно пробежала назад по оси времени, чтобы какой-то момент своей жизни прожить заново. Выправить, переписать набело неудавшееся место.

Если б ей позволили прыгнуть назад, но недалеко, она вернула бы тот день на прошлой неделе, когда ее угораздило прийти в последний раз к Колееву. Не надо было приходить — как-нибудь обошлась бы без писем! Зато доведенная до исступления женщина не упала бы перед ней на пол, и лицо оборотня, благообразный седой лик, не врезалось в плоть сознания последней зрительной пыткой…

Если б радиус возврата был протяженней — год с небольшим, — Агни незамедлительно ворвалась бы в ту майскую ночь с развязным внуком знаменитого писателя, со смешливыми дамами, с обещанием спеть новые песни, и — на протянутую руку, на светло-грустно-пьяные слова: «Помоги мне, я умираю» — с тихой, мстительной радостью ответила бы: «Что ж, умирай. Сразу станет намного чище». Колеев онемел бы от изумления, услышав такое из уст робкой, полузнакомой поклонницы. А она добавила бы: «Оборотень. Все слова твои лживы, и песни твои — ловушки. И все забудут тебя, вскоре как ты умрешь, забудут, как наваждение, как тягостный сон в послеполуденную духоту»…