Все религии для единого Сущего и проявлений Его сущности — все равно что различные языки для выражения общих для всех понятий. Lоvе, аmоrе, Liеbе, любовь — разные буквы, разные сочетания букв — одно понятие. Один светлый жар, стоящий за словом, за вибрациями голосовых связок.

Христианин, буддист, иудей по-разному говорят об одном. О том, что не выговаривается словами.

Немота.

Разноголосица языков, догм, вер.

Но кто-то все-таки хоть немного, но знает!..

Ибо есть и были Учителя.

…потребность в Учителе вырастала постепенно, сперва подсознательно. Вышла в сознание и заговорила о себе, став насущно-требовательной, годам к тридцати.

Оттого Агни так и кинулась к Колееву, что в его блаженно-седом, ласково-ребячьем лике блеснул ей Учитель. Пусть грешный, пусть нуждающийся в ее помощи — в ее учительстве! — но наставник. Посланный небесами. «Нет, не зря встретились мы с тобой…»

Полюбить людей по-настоящему можно лишь через любовь к Учителю. И избавиться от ненависти и тоски можно лишь под лучами исходящего от него света.

Людей, пытавшихся быть для нее учителями — именно к тридцати годам, — появлялось немало. Словно ее потребность слышна была вокруг и притягивала, звала. Прежде всего — Таня. Крестная мать, старшая сестра, строгая наставница. Устойчивость ее веры не нуждалась в словах, само наличие ей подобных помогало жить, но наставления!.. Учитель Таня был предсказуем до мельчайших интонаций. Агни могла говорить и за себя, и за нее.

«Совсем тяжело стало, ничего не могу, тоска». — «Причащайся и исповедуйся почаще, и все пройдет». — «Что-то надо делать вокруг себя, вера без добрых дел мертва». — «Найди себе старушку и заботься о ней, и этим спасешься». — «Я не хочу спасаться! То есть это не доминанта в моем мозгу. И к слову этому: „спасайся!“ — не лежит душа». — «Христос хочет, чтобы ты спаслась. Такими рассуждениями ты оскорбляешь Его». — «А вот у Германа Гессе — мне так близки его идеи…» — «Нашла кого читать! Отъявленного масона-розенкрейцера!»

Таня приходила в ужас. Агни устала ей повторять, что догмы жестки, а слово Бога — гибкое и живое. Живая Таня в окостеневших догмах была похожа на лошадку в рыцарском облачении. На глазах шоры, на спине и ногах — холодный груз, но идет вперед, пусть маленькими шажками, но идет, пусть видит только свою тропу под ногами, но неостановимо, пусть еле дышит под грузом, зато неподвластна стрелам ересей. Топ, топ, топ. Лязг железа. Протянуть бы руку и дотронуться до настоящей Тани, теплой, той, что под ним!..

На роль Учителя пробовался Танин приятель, священник. Бывший театрал, он бросил столицу, жил на приходе в глухой деревушке. Аккуратно подновленный старый храм с тонкими у основания высокими луковками. Вросшая в землю избушка с русской печью. Горстка старушек-прихожанок. Внутренняя эмиграция, иной мир: никаких совиных когтей, никаких свинцовых сетей, никаких ловушек тщеславия. Государство — так далеко, что как будто его и нет.

«Не надо венчаться, — говорил он, когда Агни, еще под колеевским гипнозом, готовилась совершить этот безрассудный шаг. — У него жена. Оставь их. Попроси прощения и уйди».

Агни ушла, но не попросив прощения, а прокляв.

«Проклинать нельзя. Надо всегда всех прощать, — говорил он, почти прозрачный от аскетизма: он много постился, не спал по нескольку суток. — Я всегда всех прощаю и никому не желаю зла. И оттого я в блаженстве». Его глаза были полуприкрыты от блаженства, а светлые волосы стянуты пучком на затылке. Он был совсем еще молод, лет тридцать пять — тридцать шесть.

Простить?.. Прощайте до семижды семи раз кающихся, говорил Христос. Прощать вообще всех — позднейшее дополнение к Его учению, нарост, личное творчество Святых Отцов. Кающихся! Колеев не думает каяться, он вообще не думает о том, что творит. Простить его, значит, благословить на следующее зло. (О, если бы те, кто были у него до Агни, не прощали!..) Не простить — поставить заслон для его разрушительных сил, преграду, пусть мизерную, пусть он ее не почувствует, но все же…

Но объяснить это бывшему искусствоведу было сложно. Агни открывала рот, но он прерывал ее, он умел говорить беспрерывно по два, по три часа.

Таня утверждала, что он, несмотря на юный возраст, прозорливец и излечивает от болезней. Агни он не излечил. Хотя на прощание возложил руку на ее голову и долго молился.

«Бросай город, перебирайся сюда, будешь петь в храме, а младенец вырастет на свежем воздухе и парном молоке». — «Я не умею петь». — «Что ж ты так плохо обо мне думаешь? — он даже обиделся. — Так слаб в молитве, что не выпрошу тебе голос?» («Выпроси мне свободу!» — мысленно попросила она.) Перебраться в деревню она отказалась. Она допускала, что голос, его молитвами, появится. Труднее было допустить, что именно это и есть ее предназначение: петь, молиться, копаться в огороде, растить младенца на парном молоке и ежедневно, опустив глаза долу, выслушивать о происках масонов во всех отраслях хозяйства и культуры, о христианской крови в маце…

Мимолетным Учителем скользнул по ее пути розовощекий, ясноглазый мальчик, лечивший от депрессии иглоукалыванием. Он заканчивал мединститут, а иглоукалыванию его обучил знакомый китаец. И подарил набор длинных серебряных игл. Мальчик сказал, что плохо ей оттого, что зло, которое она питает к человеку, отразившись от него, возвращается к ней. Зла питать ни к кому не надо. А чтобы ей не смогло повредить зло, направленное на нее врагами, надо представить себя прозрачной. Зло пройдет сквозь, не задержится, не разрушит… Он сам был прозрачный, этот мальчик. Прозрачный горный хрусталь с тепло-розоватой подсветкой. Бог есть, сказал он, но ни к какой определенной религии я себя не причисляю. От иголок, воткнутых в плечи и колени, два часа Агни плавала в эйфории. Мальчик лечил бесплатно. Помимо иголок, он обещал скорректировать ее путь согласно дате рождения, по древнекитайским таблицам. На второй и последующие сеансы Агни не пошла. Ей очень понравился этот юный целитель и не хотелось соприкасать его незамутненный свет со своей обреченно-угрюмой, грязной аурой. К тому же вот-вот у нее должен был начать вырастать живот…