Шрифт:
«Они чересчур осторожно докладывали руководителям о возможности создания атомной бомбы» (стр. 341). Профессор Шуман и профессор Эзау «отговаривали всех, кто хотел привлечь к атомной бомбе внимание высших властей. Оба боялись одного — получить приказ изготовить такую бомбу, ибо прекрасно знали, что ждет их в случае неудачи» (стр. 342).
Ирвинг рассказывает об интригах, карьеризме, желании выдвинуться, организационных неурядицах, которые были чрезвычайно развиты в третьем рейхе, что также существенным образом тормозило организацию научных исследований.
И все-таки не одни эти препятствия были «главной причиной медленного разворачивания работ по атомному проекту. Куда больше помех научной работе, — пишет Ирвинг, — создавали сами власти, их отношение к науке вообще. Уже с самых первых дней войны немецкая экономика была всецело поставлена на удовлетворение непосредственных нужд блицкрига. Головокружение от первых военных успехов привело немцев к выводу о полном превосходстве их военной техники, и в те дни вряд ли кому приходила в голову мысль о необходимости ее совершенствования, о проведении новых научно-исследовательских работ, направленных на создание более совершенного оружия» (стр. 96).
Описывая состояние работ по сооружению атомного реактора, Ирвинг говорит о том, как близки были немецкие ученые к завершению работ.
«Правда, расчеты Гейзенберга и Дёппеля все еще оставались весьма приблизительными, но и они показывали, что, окажись в их распоряжении пять тонн тяжелой воды и десять тонн сплавленного металлического урана, им наверняка удалось бы первыми в мире создать действующий атомный реактор. Производство урановых слитков уже началось, 28 мая «Дегусса» отправила на завод № 1 первую тонну урана для изготовления слитков» (стр. 144).
«…Гейзенберг мчался в Берлин на секретное совещание, где должна была определиться судьба уранового проекта. 4 июня немецким атомщикам предстояло встретиться со Шпеером и его ближайшими помощниками по министерству снабжения. Дело в том, что еще в апреле Геринг издал постановление, категорически запрещавшее проведние всех научно-исследовательских работ, результаты которых не сулят немедленного эффекта и смогут быть использованы только после войны. Этим же постановлением право принимать решения относительно судьбы той или иной научно-исследовательской работы предоставлялось только одному человеку — Шпееру» (стр. 144).
Чтобы читатель яснее представлял себе атмосферу, в которой происходило совещание, стоит напомнить, что именно с апреля 1942 года королевская авиация (английская) начала свои рейды на города Германии: Любек, Росток, Кёльн уже были превращены в развалины, а Кёльн стал первым городом, который бомбила одновременно тысяча самолетов.
Получив на совещании слово, Гейзенберг без обиняков заговорил о военном применении атомной энергии и объяснил, каким образом можно изготовить атомную бомбу. Последнее оказалось новостью для большинства присутствующих.
Интерес военных к взрывчатому веществу нового типа ярко демонстрирует высказывание фельдмаршала Мильха через несколько дней после совещания:
«Заключите с нашими специалистами по взрывчатым веществам контракт — скажите им, чтобы они разработали взрывчатку, которая сильнее всех других взрывчатых веществ! Мы обязаны найти средства, чтобы отомстить за Росток и Кёльн, и, когда мы начнем атаковать, мы должны заранее знать, что это есть единственный удар, который разрушает города» (стр. 145).
Вечером после закрытия совещания Гейзенберг, случайно очутившись рядом с фельдмаршалом Мильхом, улучив минутку, спросил его, что сулит немцам исход войны? Мильх ответил по-военному прямо; «Если немцы проиграют, всем им лучше будет принять стрихнин».
Тот же самый вопрос Гейзенберг задал Шпееру, когда показывал ему научные установки Физического института. Министр повернулся лицом к физику и, не сказав ни слова, посмотрел на него долгим, как будто ничего не выражающим взглядом. Этот взгляд и молчание были красноречивее всех слов.
23 июня Альберт Шпеер докладывал Гитлеру о делах. В числе прочих он затронул и атомный проект. В длинном перечне вопросов проект значился под шестнадцатым номером.
Все, что счел нужным записать по этому поводу Шпеер, исчерпывалось одной фразой:
«Коротко доложил фюреру о совещании по поводу расщепления атомов и об оказанном содействии».
Позже Гейзенберг утверждал, что весной 1942 года у них не было морального права рекомендовать правительству отрядить на атомные работы 120 тысяч человек.
Военные же руководители, опьяненные успехами в первый год войны в Европе, «вовсе не были убеждены в необходимости именно теперь начинать ядерные исследования» (стр. 51).
Конечно, далеко не все ученые занимали по отношению к ядерному оружию такую позицию, как профессора Гейзенберг, Ган, Герлах. Были и другие, которые на «урановом проекте» хотели сделать себе карьеру. И они, вероятно, используя теоретические и экспериментальные работы других, смогли бы завершить или во всяком случае значительно продвинуть их, если бы этому не мешали другие обстоятельства, на которые также указывает автор книги.