Поэтому он сдержался и ласково сказал:

– А я тебе подарочек приготовил.

– Какой? – мгновенно отреагировала она.

– А давай встретимся! У меня. Увидишь.

– Опять гора грязной посуды в раковине скопилась? – ехидно спросила Оля. – Котяев, свин, ты меня хочешь кинуть!

– Я хочу тебя любить.

– Посуду мыть не буду, – отрезала Оля.

– Нет никакой посуды, – заверил он. И соврал: – Мама была дома. Ну, так как? Сегодня, а?

– Ладно, – сдалась она после минутного колебания. Он с наслаждением слушал тишину в трубке. – Поверю тебе в последний раз.

– Во сколько ты освободишься?

– Ну, я не знаю...

– Давай в семь?

– Чего так поздно? Давай в пять!

– А как же работа? – слегка подколол он.

– Да чихала я на нее! Подружка прикроет. Забегу в парикмахерскую, сделаю маникюр-педикюр...

– В пять я тебя жду, – торопливо сказал он, чтобы не выслушивать весь прейскурант услуг. – И, пересилив себя, добавил: – Целую, любимая.

Она что-то прочирикала в ответ.

Глянув на часы, он понял, что времени мало. Надо хотя бы посуду помыть, а то получается, что Оленька в самую точку попала. Мысленно составил список дел: прибраться, сходить в магазин, купить Оле подарок. Поскольку сама она всегда дарила туалетную воду, в крайнем случае, одеколон, то это будут духи, однозначно.

Звонок раздался в половине шестого. Она стояла за дверью, благоухающая как роза. Ну просто цвела! В коротком платье с рукавами-фонариками, на плече сумочка из золотой соломки. Его взгляд уперся в золотые босоножки, все из тоненьких ремешков, пальчики на ногах крохотные, а на ногти словно розовые лепестки наклеены. И он дал волю инстинктам.

– Проходи!

В комнате, в хрустальной вазе стояли все те же розы. Она развалилась на диване, взяв в руки яркую коробку, которую он предварительно положил рядом с вазой.

– Это мне?

– Все тебе.

Она алым ногтем ковырнула упаковку. Вскоре из коробки были извлечены французские духи. Капризничать Оля не стала, чмокнула губами, изображая поцелуй, и тут же брызнула на себя из флакона. У нее была милая привычка тут же вскрывать подарки и намазывать на себя содержимое, если это намазывается, брызгать, если брызгается, и уж конечно, пить, если пьется. Точно так же она начала бы примерять и трусики, если бы он их подарил. Это нетерпение было поистине детским, и в ней самой было много от ребенка, но только не так, как в Эдике Мотало. Тот пугался своих догадок об окружающих его взрослых людях и замыкался в себе, Оля же пыталась вызвать на их лицах улыбку: ах, какое милое дитя! Она всегда была открыта для общения, ее любили, ее баловали. Тем не менее, никто не доверял ей своих секретов. Ребенок же! Все равно проболтается! Поэтому у нее были не подруги, а подружки.

Начали с шампанского. Как все дети, она любила сладкое, которого ей все время было мало, она и десертное вино закусывала шоколадными конфетами с ликером. Быстро пьянела и начинала дурачиться. Так же быстро ложилась в постель, словно хотела поскорее от этого отделаться. Ей было приятно, когда ее ласкали, еще приятнее, когда занимались с ней любовью, но она никогда не испытывала оргазма и даже не пыталась его симулировать. Она была уверена, что так и должно быть, и считала себя роковой женщиной, из-за которой мужчины сходят с ума и которой жаждут обладать. Ее никто в этом не разуверял, напротив, подыгрывали. Так было проще. Она так и не созрела для плотской любви, ребенок во всем, и непонятно было, как собирается рожать. А может, это заставило бы ее, наконец, повзрослеть.

Мужчинам с ней было легко и приятно. Она не напрягала, не затрагивала души, не вызывала глубоких ее чувств, которые и привязывают к женщине накрепко. На ней можно было жениться лишь по одной причине: из желания покровительствовать и вести по жизни, опекать и наставлять.

Возможно, они бы к этому и пришли, не появись в его жизни Алина Вальман. Впрочем, в объятьях Оли он быстро о ней забыл, это и в самом деле было отличное лекарство.

Несколько мгновений ему было так хорошо, ну просто сил нет! Захотелось сказать лежащей рядом женщине что-то такое, что сблизило бы с ней навеки. Какое-то такое слово...

– Ссать хочу! – она откинула одеяло и вскочила.

– Ну иди.

Он перевел дух. Пронесло! Чуть в третий раз не женился!

Оля убежала в туалет, потом хлопнула дверь в ванной комнате, а он машинально потянулся к тумбочке за сигаретами. Понятно, почему после этого люди курят: чтобы лишнего не сболтнуть в порыве чувств. Жаль, что Оля не курит. Он со злостью захлопнул ящик, так и не достав из него сигареты. Не дождетесь!

– Что случилось? – заглянула она в комнату, прикрываясь полотенцем.

– Ничего.

– Слон! – и Оля исчезла.

Он встал и вылил в бокал остатки шампанского. Глотнул и поморщился: какая же гадость!

– А мне?

Она стояла на пороге, закутанная в банное полотенце.

– Пей все, – великодушно сказал он, протянув Оле бокал.

Та схватила со стола коробку с конфетами и вместе с ними и бокалом шампанского плюхнулась на софу. Похлопала одеяло рядом с собой:

– Ложись!

Он лег.

– А что за дело? – спросила Оля, отхлебнув шампанского. – Которое ты расследуешь? Ты сказал: интересно.