– И я почему-то знал, что ты дома.

– Вчера я и вернулась. Жила все это время у матери. Хотела, глупая, чтобы и ты меня забыл. Ты обиделся, что я так исчезла?

– Ты не исчезла, я все время это чувствовал.

– Правда? И я чувствовала, что зря идет время, и устала терпеть его. А сейчас пустота исчезла, и даже кажется, что поезд так правильно и быстро едет, как никогда в жизни. А мне хочется говорить и говорить. А тебе не смешно меня слушать? Я мысленно с тобой говорила в эти дни, и сейчас мне кажется, что ты все обо мне знаешь.

Анна помолчала, потом грустно улыбнулась.

– Так на меня не похоже – говорю без остановки. Мне так стыдно, что я ничего тебе не сказала, пропала… Выхожу на кухню, а там на листке мое имя написано, и я почему-то испугалась, увидела себя со стороны и стала вспоминать, что было со мной до того, как мы встретились. Иногда так страшно вспоминать…

Тенишев внутренне напрягся. Он понял, что сейчас Анне необходимо выговориться – и он мог только слушать.

– Помнишь, ты меня встретил с отцом? В те дни я действительно впервые его увидела. Года два назад мать наконец сказала, что отец – итальянец. Он работал в посольстве, они с мамой встретились, и родилась я. Его сразу отозвали. Два года назад он приехал, встретился с мамой, хотел видеть меня, но она почему-то не разрешила. И вдруг у нее появились эти мысли: она захотела именно в Италию, хотя уехать отсюда могла ведь и раньше… Но у отца там семья, жениться на маме он не может, да и не хочет. А меня он хочет увезти, чтобы я там училась, жила. И мама поставила ему условие: чтобы он увез только обеих. Чтобы развелся, женился на ней фиктивно. Я не знаю этих подробностей. Когда она рассказывала мне об отце, то сначала намекала, что хорошо бы нам уехать, а потом уже стала и уговаривать. И никогда не давала мне встретиться с ним, хотя он приезжал несколько раз. И вот совсем недавно он разыскал меня сам, несколько дней мы встречались, гуляли по Москве. Отец меня так уговаривал, что я не смогла противиться, так жалко его стало – и подала документы на оформление. Я хотела только съездить к нему, посмотреть, как он живет, но мама совсем с ума сошла. Она ему такие сцены устраивала, что он пообещал прислать вызов и ей. Сейчас я не знаю, что делать. Мои документы оформляются, мать ждет вызова, а я уже и ехать никуда не хочу – знаю, что она останется в Италии, и мне придется бросать ее уже там.

– Но если она так хочет, может, сделай это для нее? Будете встречаться как-нибудь, раз в год, – робко вставил Тенишев.

– Да это невозможно! Отец боится ее там заполучить, особенно после всех скандалов! И кто мне разрешит отсюда к ней ездить раз в год? Не знаю, чем это кончится. Но это так, семейная проблема, не в этом дело. Я вспомнила последние годы и вдруг поняла, что моя жизнь совсем не принадлежит мне. Поняла, почему меня не приняли в институт, хотя я прошла по конкурсу. Потом подрабатывала оформительством, занималась в разных студиях, но в институт так и не брали. Потом, наверное, как раз после встреч матери с отцом меня стали приглашать… Для бесед в КГБ. Во всех подробностях изложили семейную историю. И стали обрабатывать – родина, патриотизм. Сначала я думала: они должны проводить такие беседы из-за отца, я должна слушать. Но потом они стали расспрашивать о моих друзьях… Я перестала ходить на их вызовы, сказала, что они меня могут только арестовать. После этого и начался весь этот ужас – звонки, эти страшные встречи на улице, в подъезде… И откуда у них времени столько, и людей? Помнишь, в буфете к нам пристал – это и есть мой, как они себя называют, куратор.

– Но ты же правильно себя ведешь – не обращай на них внимания. Съезди к отцу…

Тенишев почувствовал, что этот совет стал ему комом в горле.

Анна улыбнулась сквозь слезы.

– Да, правильно. Ну их всех… Прости, я тебе испортила настроение.

– Мне? Настроение? Да ты посмотри на эту бутылку! Как она вздрагивает под стук колес! И – никого здесь нет! – нарочито весело воскликнул Тенишев и задернул занавески на окнах.

Утром, когда они вышли из вагона, Тенишеву показалось, что впереди упал невидимый клубок и покатился по знакомой дорожке к автобусной станции, и пока ехали в автобусе по заснеженному шоссе, этот клубок лежал у ног, как согревшийся котенок, ожидая первой остановки. Красное морозное солнце отсвечивало в заиндевевших окнах, Тенишев смотрел через лобовое стекло на пустынную дорогу, которая неторопливо ползла навстречу.

Автобус уехал, и тишина окружила их.

– Там… стояли дома? – спросила Анна, показывая на пустые места, похожие на небольшие поляны, окруженные деревьями.

Тенишев кивнул. Они пошли по тропинке, которая вела в поле – напрямую к уцелевшим домам на дальней улице. Там поднимались к небу несколько ровных дымков от печных труб.

– Так тихо, – сказала Анна. – А вон птица летит!

И Тенишев, услышав слова Анны, глядя на снежное поле, незаметно сливающееся у горизонта с небом, подумал о том, что этому бесконечному пространству принадлежат сейчас только простые и ясные слова. Казалось, он жил долго-долго, словно двигался по дороге в одном направлении, и вернулся, как в детском объяснении округлости земли, в самое начало пути, где впервые удивлялся простоте значений – поле, небо, дым над домом, дальний лес. Словно пройден был первый круг, и жизнь еще должна повториться, с обновленной памятью.

Подойдя к дому, они услышали шаркающие звуки лопаты – отец расчищал во дворе снег. Оставив Анну на заднем крыльце, Тенишев обошел сени и заглянул в первое окно. Мать сидела за столом и раскладывала карты.

Осторожно, чтобы не слышны были шаги, Тенишев отошел от окна и огляделся по сторонам. Дом, забор, скворечник на тонком шесте на фоне чистого неба – все было на своих местах, но странное чувство, что все это возникло из памяти, изменившись, как восстановленное, овладело Тенишевым. Он слышал, как работает во дворе отец, представлял, как стоит в тишине на крыльце Анна и сидит в доме за столом мать, смотрел на скворечник, на неподвижные ветки яблони – и ему казалось, что он попал в новую жизнь, в которой между ним и любым предметом есть невидимое, как стекло, препятствие. Он пытался оживить свой взгляд, но чувства замерли в нем и боялись оторваться.

Тенишев поспешил вернуться к Анне, громко постучал в дверь, чтобы этим звуком, шумом избавиться от странного и страшного ощущения, которое впервые испытал здесь – впервые он приехал сюда из другой жизни, которая уже была отдельной от его дома. И опять ему показалось, что он стучится не только в свой дом, но и в прошлую жизнь.

И первые быстрые минуты встречи, удивленные возгласы родителей, объятия и поцелуи, торопливые шаги и распахнутые двери, – все это повернуло время в обратную сторону, возвращая жизни ее мгновенную узнаваемость.