– Не смей! – прошипела, взвившись, Тимоклея. Гнев пересилил страх.

Молодые воины резко обернулись.

– Царица! – отвалившаяся долгая челюсть первого напомнила Тимоклее кого-то, хорошо знакомого. Второй тоже был знаком ей – Лих по прозвищу Коршун, один из самых оголтелых головорезов Эврипонтида.

– Убирайтесь вон, мятежники! – в темных глазах Тимоклеи плескалась ненависть. – Чума и проклятие богов на ваши головы!

– Хо! – в белесых глазах высокого, жилистого Лиха зажглись красные огоньки. – Хо! – повторил он, и, не переставая пронзать взглядом царицу, выбросил вперед ногу. Граненый столб-подставка опрокинулся, и бюст царя Агиса, ударившись о мозаику пола, обратился гипсовой крошкой и грохотом.

– Ты-ы!!! – Тимоклея сделала шаг вперед, подняв дрожащую руку с растопыренными пальцами. – Ты… и все вы, шавки Эврипонтидов, – вы похожи на шакалов, стаей ворвавшихся в логово львов в их отсутствие. Но берегитесь – львы вернутся и растерзают глумливую нечисть!

– Пока мы только видели, как бесстрашные львы улепетывают от трусливых шакалов, – на новый лад повторился низкий. Тимоклея вспомнила, кого напоминает ей его челюсть – наварха Каллиброта, вот кого.

– А охранять логово оставили старую, облезлую суку, вонючую и трескучую, – добавил Лих, улыбаясь гнилыми зубами.

– Мерзавец, – задохнувшись от возмущения, только и смогла выдавить Тимоклея. – Как ты смеешь?..

– Галиарт, друг, оставь-ка меня наедине с государыней, – ровным голосом попросил Коршун, не поворачивая головы.

– Гм, может… – облизал губы Галиарт, его глаза метались.

– Оставь-оставь. Я давно мечтал о такой приватной… аудиенции.

Когда Лих был в таком состоянии, с ним лучше было не спорить. Сдержанно кивнув и фальшиво цыкнув языком, Галиарт вышел прочь, плотно прикрыв за собой дверь. Уходить он не торопился, а затаив дыхание, прислушался. Сначала до его слуха донесся тихий до неразборчивости голос Коршуна, какая-то возня, «не надо, нет» – возглас царицы, и затем – резкий, пронзительный вопль. В нем было столько боли, что Галиарту сразу расхотелось подслушивать. Отпрянув от двери, он сбежал на первый этаж по лестнице, стремглав пронесся через анфиладу залов, не обращая внимания на окрики товарищей и знакомых, и выскочил на парадную лестницу дворца. Нужно было срочно доложить кому-нибудь из старших, кто мог бы повлиять на Лиха, остановить его… Увидев посреди площади яркое пятно белого одеяния верховного жреца, сын наварха бросился к нему.

– Господин эфор…

Он опоздал. Одно из боковых окон второго этажа распахнулось с треском и звоном, и щуплое тело в развевающихся одеждах, грубо вытолкнутое изнутри, судорожно изогнулось, безнадежно пытаясь удержаться, на мгновенье зависло, цепляясь за нити воздуха в страстном желанием жить, затем неотвратимо и глухо рухнуло на серый камень двора.

– Боги, это царица Тимоклея! – выдохнул Галиарт, чувствуя, как внутренности холодными змеями шевелятся в его животе, и побежал первым. За ним кинулись другие.

Маленькая женщина лежала на боку с неестественно скособоченной головой. Ее нога, вывернутая под странным углом, мелко дрожала, ткань, покрывающая нижнюю часть туловища, быстро намокала – в ноздри ударил теплый и острый запах мочи. Глаза Тимоклеи, уже замутненные смертью, были открыты, длинная золотая серьга упала на щеку, изо рта треугольным потоком выползал кровавый ручеек. Вокруг мгновенно собралась толпа, окутанная зловещим и растерянным молчанием. Галиарт, подняв руку, чтобы стереть вдруг выступивший на лбу пот, заметил Ареса, глядящего на окровавленный рот царицы с суеверным ужасом. Скиф пришаркал последним, глянул только раз и повернулся к Мелеагру.

– Видишь – знамения не лгут, хитрец Мелеагр. Женщина, породившая ложного царя, умерла, – прокаркал эфор и, подняв тяжелый жреческий посох, концом его выдавил умирающей царице глаз.

– Стоп. Ты уверен, что следует упоминать об этих словах… наследника? – Галиарт с усилием выговорил последнее слово, приучая себя отвыкать от именования Пирра «командиром». Боги, а ведь скоро придется называть его «государем»! – Они вроде бы… характеризуют его не с лучшей стороны?

– Но я сам слышал, как он сказал это, – упрямо тряхнул забинтованной головой Ион. – Записывать я тогда еще не мог, но эту фразу отлично запомнил, клянусь Афиной.

– Возможно, так оно и было, но я думал, твой труд – это гимн Эврипонтидам, попытка рассказать миру о жизни и трудном приходе к власти идеального государя, каким, безусловно, Пирр и станет.

– Что ты говоришь? – рука Иона, державшая пергамент, задрожала от негодования. – Какое у тебя извращенное понятие о задаче историка! Мой долг – быть честным не перед людьми, а перед историей, и донести до потомков реальные факты. Понимаешь? То, что я был, и, надеюсь, до конца своих дней буду верным товарищем и слугой Пирра Эврипонтида, не заставит меня стать его придворным аэдом. Правда – вот единственное, ради чего стоит марать пергамент.

– Где я слышал, что правда настолько горька, что обычно служит лишь приправой? – усмехнулся сын наварха.