Ужинали во дворе хозяйского дома под навесом. Старинные могучие груши в белом цвету смыкались ветвями над головой. Через раскрытые ворота мимо веранды пробитая колея вела к базам да сараям, где стояли белая «Волга», красный «Запорожец», мотоцикл да мотороллер с кузовом – машинный двор.

Сели за стол втроем: Тимофей, хозяин, свежевыбритый, пахнущий одеколоном, и сухонький костлявый мужичонка с темным старческим лицом и пышной седой шевелюрой.

– Это наш Чифир, – представил его хозяин, поглаживая черные, аккуратно подбритые усы. Усы были густы и темны, в коротких же волосах на голове сквозила проседь. – Овечки как кормятся? – спросил он.

– Жаловаться грех, – ответил Тимофей. – Конечно, трава еще редковатая. Видно, холода стояли.

– Холодная весна, – подтвердил хозяин.

– Я и гляжу… Но пошла зеленка, и старюка есть. Берет овца, жаловаться грех.

Молодая женщина в легком коротком платье быстро накрыла стол, наливала горячий борщ в тарелки.

– Алик! – крикнул хозяин. – Ты где?!

– Иду-у! – издали, от базов, откликнулся сын.

Пахло свежесваренным борщом. Он даже на погляд был хорош, красный от помидоров и сладкого перца. Тимофей похвалил:

– Чую наш борщок.

– Зинаида у нас молодец, – поддержал его хозяин. – Повар высшего класса, – и, глянув на молодую женщину, не выдержал, цапнул ее рукой.

Зинаида увернулась. Тимофей, в городском житье наскучавший по привычной еде, хлебал жадно. Там, у детей, было, конечно, не голодно. Но борщ, какой всю жизнь дома варили, не получался.

– Варишь по-нашенски. Сама-то откель будешь? – спросил Тимофей.

– С Арпачина, – назвала Зинаида старинный большой хутор.

Там теперь размещалась центральная усадьба колхоза.

– С Арпачина? У нас там много родни. Ты чья будешь-то?

– Лифанова по мужу.

Тимофей задумался, но не вспомнил.

– Либо приезжие? А родов чьих? По отцу-матери?

– Мелешкиных.

– Так бы и говорила. Мелешкиных? Это каких? Ивана Архипыча или бабы Лукешки?

– Левона Тимофеевича, – тихо ответила женщина. – Помер он.

– Левона. Это Феня твоя мать. Бабу Акулину я знаю, ее сеструшка у нас в соседстве, Анна Аникеевна, крестила брата моего, Василия, – говорил Тимофей и теперь уже по-другому на женщину глядел, по-родственному.

Зинаида была молода, хороша собой: чистое лицо, сбереженное от солнца и ветра, пухловатые губы, тронутые помадой, светлые волосы, сплетенные в толстую короткую косу, руки и ноги, женская стать – все было налитое, крепкое.

– Так что, считай, родня, – с улыбкой закончил Тимофей. – Потому и борщ твой сладимый.

– Родня – значит родня, – согласилась Зинаида. – Буду по-родственному тебя кормить, с добавкой.

Тимофей и хозяин ели в охотку, а третий их сотрапезник, Чифир, вздыхал да ерзал, потом сказал нерешительно:

– Надо бы налить за знакомство. Все же новый человек. По русскому обычаю обязательно надо.

– По русскому обычаю? – переспросил хозяин.

– Да-да, – подтвердил Чифир. – Это у нас ведется.

– Раз так, нальем по рюмке, – согласился хозяин и тут же принес водки, разлив ее в малые стаканчики. – Но ты, Чифир, тоже для знакомства, будешь стих читать. Он у нас стих складывает, – объяснил Тимофею хозяин.

Зинаида засмеялась, уходя к плите.

– Водку не трогай, сначала стих читай, – приказал хозяин.

Чифир, покашиваясь на желанное питье и шумно нюхая его, торопливо заговорил:

Закончил он и, ухватив стаканчик, выцедил его, прижмуриваясь и морщась.

– Во! – горделиво сказал хозяин. – Какие у нас люди…

Подошел хозяйский сын Алик, стал выговаривать:

– Чифир, надо глядеть. Два ягненка хромают, камень попал, растерло, а ты не глядишь. Чай свой жуешь да глупости болтаешь.

Чифир пожал плечами.

– Вроде не хромали.

– Как не хромали, я-то увидел.

– Ты молодой, а у меня глаза плохо глядят.

– Очки купи, – ответил Алик. И отцу объяснил: – Я помазал черной мазью, надел чулок.

Отец покивал, одобряя. Зинаида сказала, посмеиваясь:

– А если тебе правда, Чифир, очки… Будешь как профессор.

– Себе одень, – отозвался Чифир. – На то самое место. Чтоб в потемках не заблудиться.

Горячего борща нахлебались вдоволь, ели мясо, яйца, запивая кислым да пресным молоком.