Шрифт:
После ужина Чифир с Тимофеем отправились к себе, к вагончику. Там возле ступеней лежала коряга. На нее уселись и закурили.
– Тебя звать-то как? – спросил Тимофей.
– Ты чего, не слыхал? Чифир.
– Но Чифир – это ж не имя. Настоящее-то как?
– Вот оно и есть настоящее. Другое я забыл. А может, его и не было.
Тимофей лишь плечами пожал, а Чифир спросил:
– У тебя выпивки нет? Налил каплю. Лишь раздразнил.
– Откуда у меня?
– Ну, может, в запасе.
– Не запасаюсь.
Чифир стал охать, поглаживая колено, постанывать.
– Что с тобой? – спросил Тимофей.
– Зашиб коленку. – Чифир засучил штанину, обнажая иссохшую плоть. – Растереть бы одеколоном, да нету. Растереть бы, завязать, и до утра прошло. – Он говорил и глядел на Тимофея жалобно.
– Одеколон есть, тройной, для бритья. Не жалко, бери растирай. У меня мать-покойница тоже ноги тройным растирала.
Тимофей принес из вагончика пузырек одеколона, сам же вернулся в жилье. А когда он снова вышел, то Чифир уже довольно покрякивал, пустой флакон валялся рядом.
– Выпил? – удивился Тимофей.
– Изнутри растер, – ответил Чифир. – Теперь полегчает. Еще нету?
– У меня ларек, что ли?
– Садись тогда, покурим. Ты на меня не обижайся. Это ты вроде для знакомства поставил. Куплю – отдам. За Чифиром не заржавеет. Садись.
Тимофей послушно сел, Чифир продолжал:
– Ты не думай. Я не какой-нибудь чурбан. Есть у меня, конечно, имя. Но про это молчок. Жена меня ищет, понимаешь? Желает засадить. Такая вот, вроде нашей Зинки. Стерва. А дочек я люблю, у меня две дочки. И они меня уважают. Я им шлю письма, чтоб знали отца. Стихи придумываю. Вот послушай:
Дорогие мои дочурки,Я пишу вам издалека,Я сижу у горячей печурки,Не могу приехать пока.Но люблю вас со всею силой,Как не любит вас стерва-мать.Вспоминаю, как на руках носил вас,И мечтаю снова обнять.Чифир декламировал, размахивая руками, седые длинные волосы падали на лицо.
– Я тебе еще буду читать, – пообещал он. – У меня их целая тетрадь. Мы с тобой дружно будем жить, душа в душу. И мы всем покажем мужскую дружбу.
Лицо у Чифира было в мелких морщинах, словно жатая бумага, зубы прокурены, черны.
– Ты за сколько нанялся?
– Сто пятьдесят, – ответил Тимофей.
– Ты с паспортом?
– Конечно.
– Был бы у меня документ, я бы тоже не меньше брал. А без документа они хозяева.
– У тебя паспорта нет?
– В том-то и дело. Был бы паспорт, я бы…
– А где же он?
– Кто его знает. Может, тоже не было, – уклончиво ответил Чифир.
– Так ты напиши заявление в милицию. Заплатишь штраф, и дадут документ.
Чифир поглядел на Тимофея, покачал головой и сказал:
– Дура ты, дура деревенская. К легавым, значит, пойти. Да-а… С тобой поговори, ты научишь…
Тут же, у вагончика, слажен был простой очажок из камней. Чифир разжег огонь, поставил на камни жестяную консервную банку с водой.
– Чифирнем… – потер он руки. – Дело душевное. А то все учат да учат. Щенок этот учит. Эта стерва тоже влезает, – вспомнил он застольное. – Тоже мне хозяйка. Очки… У хозяина баба уехала домой, – объяснил он. – Там у них дом, старики. Ну, она и уехала с детишками. А эту шалаву, Зинку, сакманить прислали, на окот. Она и засакманила, командиршей стала. Мало старика, так она щенка к себе приманивает.
– Да он дите еще, – заступился Тимофей.
– Дите… Погляди, как он на нее зырит. А она виляет перед ним. Шалава она шалава и есть. Вроде моей. Тоже с одним связалась, а чтоб я не мешал, меня упрятать. Но нет… – погрозил он пальцем. – Номер не пройдет.
Закипела вода в банке. Чифир высыпал пачку чая и глядел на темное варево, принюхиваясь.
– Чифирнешь? – спросил он у Тимофея.
– Нет, нет…
– Ну гляди…
Чифир уселся на землю, откинувшись к дереву, подтянул баночку, жадно нюхал. Тимофею сделалось не по себе, и он ушел в вагончик, стал устраиваться на ночлег. А когда недолгое время спустя с полотенцем и мылом он вышел на волю, Чифир уже словно подремывал, прикрыв глаза, и что-то бормотал. Тимофей осторожно обошел его, горюя: «Беда, беда…»
Вечер был теплый. Алая заря отыграла на воде, и в закатной стороне небо светило нежной зеленью. Ярче дневного, сочней виделось займище на том берегу, тополя и вербы с молодой листвою.
А здесь лежал тихий хутор в белой пене цветущих садов. Он словно дремал, уютно устроившись в ложбине меж высоких холмов. Вставали из белой кипени колодезные журавцы и столбы с оборванными проводами. Ни собачьего бреха, ни человечьего говора. Лишь голуби-сизари стонали по-весеннему страстно, да высоко в небе со щебетом носились ласточки, обещая добрую погоду.