– Хочу тебе предложить. Ты вот болеешь сейчас с похмелья. А ты наберись силы воли и брось сразу курить. Помучаешься, зато потом тебе будет хорошо.

– Это ты сам придумал? – спросил Федор.

– Конечно.

– Значит, дурак.

Пришла с работы, с коровника, мать Фетисыча – Анна, женщина молодая, но полная, с одышкой. Через порог шагнув, она присела на табурет, укорила:

– Сидите? Дремлете? А мамка ваша – вся в мыле. Опять на себе тягали солому и силос. Вся техника стоит.

– А бригадир чего же? – живея, спросил Федор.

– От него проку… Ходит – роги в землю, ни на кого не глядит.

– А Мишки Холомина «Беларусь»? Он – гожий.

– Мишкин трактор теперь один на весь хутор. За ним, как за стельной коровой, глядят. Говорят, на случай. Кто заболеет… Или за хлебом. Тетка Маня правду гутарит: надо быков заводить. Бык – скотина беспогрешная. Ни солярки ему не надо, ни запчастей. На соломке попрет.

Анна пришла в себя скоро: недолго посидела, прислонившись к стене, пожаловалась и, поднимаясь, спросила строго:

– А даже из печки не выгребли? Меня ждете? И угля нет?

Фетисыч, не дожидаясь, пока погонят его, резво подался в сарай, за углем. Вернулся он, как всегда, с новостями:

– Набирал уголь… Там глыба такая огромная. Я молоток взял и как ударил ее! Со всех сил! И вдруг – взрыв такой! Все осветилось! – Он вскинул руки. Глаза его сияли восторгом. – Там же темно. И вдруг – огонь! Синий такой!

– Ты, может, спичкой чиркнул? Поджег? – тревожно спросила мать.

– Нет. Я глыбу ударил – и сразу такой взрыв!

Федор молчком сходил в сарай и сразу вернулся.

– Чего там? – спросила жена.

– Как всегда, брешет, – махнул рукой Федор, а пасынку сказал: – Ты на рожу на свою погляди в зеркало, взрывник.

Но Фетисыч еще не все рассказал. Он вынул из кармана телогрейки четыре куриных яйца и сказал матери:

– Ты меня не ругай, ты прости меня. Я одно яйцо разбил нечаянно.

– Это уж как положено. Хорошо, хоть не все кокнул.

– Зато я сделал доброе дело: тетку Шуру обрадовал. Я из гнезда забрал яйца, там их десять было. Пять темных и пять белых. Я сообразил: у нас все куры красные, они темные яйца несут, а у тетки Шуры – белые, значит, ее куры у нас снеслись. Правильно я сообразил? А тетка Шура как раз во дворе была. Я ее и обрадовал, отдал пять яиц и сказал, что всегда буду белые яйца ей отдавать. Правильно я сделал?

Федор ухмыльнулся.

– Тебя кто за язык тянул? – досадуя, спросила у Фетисыча мать. – Тебе кто велел лезть в эти гнезда? Темные, белые… Грамотей. Либо тебе куры докладывают, какие они яйца несут? Знахарь… Она своих кур сроду не кормит. А мы вволю сыплем. Вот они и бегут на чужбинку. А ты ей – яйца. И она взяла, бесстыжая. А ты вечно суешь свой нос куда не просят.

Фетисыч все понял и молча убрался из кухни. Добро, что дом был немалый: три комнаты кроме кухни. Самая дальняя – его. В невеликой этой комнатке стол да кровать помещались, на стене – красочный плакат улыбчивого мускулистого мужика с квадратной челюстью и короткой прической, по фамилии Шварценеггер. Фетисыч когда глядел на него, то напрягался и зубы скалил. Но на Шварценеггера он был не очень похож. Во-первых, девять лет от роду. Во-вторых, стричься было негде. Отчим Федор мудрил порою над ним с машинкой да ножницами, оставляя челку на лбу и голый затылок. Получалось не очень внушительно: челка светлых волос, вздернутый нос, круглый подбородок – далеко до силача. Но Фетисыч тренировался. В школе на турнике подтягивался на пятерки целых шесть раз.

Через комнаты глуховато, но слышно было, как ругается мать:

– Это вы вчера рамы с медпункта пропили? Доумились?

– Разведка доложила?

– Доложила. Вот участковый прищемит – назад потянете. Курочат все подряд. Все на пропой, на пропой. А нам край надо бы возле кухни затишку постановить, как у кумы Таисы. В затишку – печку. Летом так расхорошо, не жарко. И курник стоит раскрытый. Шифера бы листов пять или досок, хоть горбыля. Люди во двор тянут, для дела, а ты…

– Пузырь поставь – и к тебе притянем.

– Да уж все растянули. Свинарник какой расхороший был, сколь шиферу, сколь досок. А в клубе, говорят, и полов уж нет.

– Полов… Вспомнила. Уж потолки снимают.

– Либо Рабуны? Они же кухню строить задумали. Рядом живут. Хозяева. А у нас курник раскрытый.

– Пузырь. И все будет! – оживился Федор.

– Да если в дело, я два поставлю.

– Это уже разговор.

– Бесстыжий… Для дома, для семьи, а ты готов…

– Это не разговор, – перебил ее Федор.

– Разговор, не разговор. Засели, как баглаи. Только и глядите, где бы чего украсть и пропить. Нет чтобы на ферму прийти да женам помочь, – корила Анна. – Бабы – в мыле, а мужики прохладничают.

– Вы задарма горбитесь – и мы пойдем рядом с вами. Коммунистический труд? Пошли они.

– Вот и пошли… А водку кажедённо глотать…

Укоры были те же, что и вчера, и позавчера, и всю долгую осень.

А у Фетисыча уроки были сделаны, можно и в школу отправляться. Хоть и рановато, но веселее там.

Через кухонную толкотню, где суматошилась мать, понемногу наливался похмельною злостью отчим, и лишь кудрявая Светланка жила своей детской счастливой жизнью. Через все это Фетисыч пробился быстро и выбрался на волю.