— Да, конечно, — вздохнула она с облегчением. — Тэйсин-сан сказал, что у вас тут возникли неприятности в связи с прахом той неизвестной девушки. Еще он говорит, что боится упоминать о нем при моей матери…

— Хай.

— В таком случае скажите, пожалуйста, чем моя мать так вас напугала?

Священник выпустил одно за другим еще два колечка, наблюдая за ними прищуренными глазами.

— Это все тот случай, — медленно проговорил он, — на Новый год.

Мисако почувствовала раздражение. Этот монах с его тонким, как у женщины, голосом и привычкой молчать по полчаса перед каждым ответом мог кого угодно вывести из себя. Впечатление было такое, что ему приходилось переводить каждое слово, чтобы понять смысл.

— Я не имею понятия, что случилось на Новый год, — сказала она, стараясь держать себя в руках. — Тэйсин-сан был слишком слаб и не смог объяснить. Пожалуйста, расскажите, Конэн-сан, мне нужно знать.

Священник протянул тонкую руку к чайнику и стал разливать чай по чашкам. Он жестом предложил Мисако печенья, но она лишь нетерпеливо покачала головой, ожидая ответа.

Наконец он заговорил:

— Думаю, греха не будет, если я расскажу…

— Разумеется! — Несмотря на все усилия, раздражение все-таки прозвучало в ее голосе.

— Хай, — кивнул он и снова замолчал.

— Так что же случилось? — не вытерпела Мисако.

Монах словно не слышал ее. Выпустив в воздух еще колечко дыма, он задумчиво следил, как оно поднималось к потолку и медленно таяло.

— Ваша матушка приехала в храм в первый день нового года, узнав, что Тэйсин-сан заболел, и обнаружила беспорядок в келье покойного настоятеля, которую он занимал. Тэйсин-сан имел обыкновение спать с открытым окном, и в комнату намело много снега, там было очень холодно, и все вещи промокли. Госпожа Итимура очень рассердилась…

— Я все понимаю, но при чем тут погребальная урна?

— Она разбилась.

Мисако в ужасе прикрыла рот рукой.

— Разбилась?

Священник невозмутимо кивнул и снова замолчал.

— Случайно, — объяснил он после паузы. — Тэйсин-сан хранил ящик у себя в шкафу, и когда госпожа Итимура вытаскивала оттуда мокрые одеяла, он вылетел и разбился о стену.

— О нет! — воскликнула Мисако. — И все рассыпалось?

— Нет, — успокоил ее Конэн, — разбилась только коробка, оболочка из ткани осталась.

— И где она теперь?

Священник раздавил крошечный окурок в пепельнице.

— Там же, где и раньше, в помещении за алтарем.

— Я сама виновата, — горестно вздохнула Мисако, поднимаясь на ноги. — Давно пора переложить прах в настоящую урну.

Конэн жестом остановил ее.

— Я уже обо всем позаботился.

— Каким образом?

— Обратился к директору похоронного бюро. Он приехал в храм, мы открыли шелковое фуросики, убрали обломки ящика и переложили прах в пустую металлическую урну, которую нашли там же на полках. Директор сказал, что теперь все в порядке, и даже не взял денег за услуги.

Вздохнув с облегчением, Мисако снова опустилась на колени.

— Очень любезно с его стороны… Спасибо, Конэн-сан, вы очень внимательны.

Священник даже не улыбнулся в ответ на похвалу. Обратив на Мисако бесстрастный взгляд, он произнес:

— Не стоит благодарности. Это моя работа.

Вечером Мисако вновь зашла в палату к Тэйсину.

Лицо ее сияло, на сердце было радостно и спокойно. Они беседовали легко и непринужденно, как старые друзья. Мисако даже смогла, нисколько не смущаясь, рассказать о разрыве с мужем и о том, что теперь живет у бывшей школьной подруги и работает вместе с ней.

— У нее теперь модное ателье, известное всему Токио.

— Вот как? — с уважением кивнул Тэйсин, поплотнее закутываясь в одеяло.

Личные неприятности Мисако немало его огорчили, но само сознание того, что он разговаривает о таких почти интимных вещах с внучкой любимого Учителя, наполняло его сердце гордостью. Темноту разгоняли лишь снежные отблески в окне, в палате было тихо и как-то особенно уютно. Беседа велась почти шепотом, словно дети тайком от взрослых делились секретами.

Мисако поведала священнику о своем визите в храм и о том, что успел сделать его помощник. Тэйсин с облегчением вздохнул, радуясь, что храм во время его болезни находится в надежных руках.

— Тэйсин-сан, — вдруг спросила Мисако, — зачем вы спали с открытым окном?

Лицо монаха вспыхнуло от крайнего смущения. Потом он по-детски улыбнулся.

— Я хотел измениться. В старину так воспитывали детей в самурайских семьях. Мне казалось, что это сделает меня сильнее.

— А урну спрятали в шкаф тоже поэтому?

Он покачал головой.

— Нет, просто хотел спрятать понадежнее. Теперь я понимаю, что совершил ошибку… Похоже, вся моя жизнь состоит из одних ошибок.

— Неправда! — запротестовала Мисако. — Вы очень многое делаете правильно. Мама очень хвалила ваши записи… Вспомните, какую важную информацию вы отыскали о погибшей девушке. Когда-нибудь благодаря вам мы сможем похоронить ее в могиле предков.