— Отличное произношение — мне приходилось работать в Париже. В назидание другим. Что ж, очень даже похоже. — Он покачал головой. — Ничего не скажешь, паршивая смерть.

Розен внимательно посмотрел на меня: что за коп-полукровка из отсталой страны, который говорит по-английски и по-французски? Зато Нейп догадался сразу. Он в Крунгтепе старожил. И в выражении его лица я прочитал лишь небольшую каплю англо-саксонского презрения к сыну проститутки.

Внезапно Розен поднялся и, прохаживаясь, продолжил разговор:

— Если честно, я не знаю, насколько Вашингтон желает форсировать расследование. К нам направили женщину — специального агента, однако, как мне кажется, скорее для проформы. Не представляю, каким образом агент без знания тайского и не знакомый с городом может вести следствие, — сказал он больше для себя, чем для нас. — Не исключено, что проштрафилась в США и ее задвинули в эту глухомань. Но тем не менее в порядке обмена информацией я хочу, чтобы вы пояснили, насколько вот это соответствует вашим теориям. Это найдено в его шкафчике. Остальное не представляет никакого интереса.

Розен подошел к столу, отпер замок и достал скомканную газету. Пока он ее разворачивал, я успел заметить, что текст иностранный: ни тайский и ни английский. В газете оказался коричневый с черным камень в форме пирамиды примерно шести дюймов высотой. Я посмотрел на него, с помощью клочка газеты взял в руку и перевернул. Камень почти весь был заляпан грязью, покрыт лишайниками и нечистотами джунглей, но царапины на донышке обнажали зеленую сердцевину.

— Нефрит. Царапины оставил потенциальный покупатель, пробовавший камень на прочность. — Я вгляделся в газету. — На лаосском. Язык, близкий тайскому, но отличается.

— Можете прочесть дату?

— Нет.

— Ладно, сделаем копию и отправим в Квонтико. Ответ получим через пару дней.

— Можно и мне копию?

Нейп взял газету и пошел снимать копии. Мы с Розеном посмотрели друг на друга.

— У Брэдли была квартира в городе? — спросил я.

Розен потеребил ухо большим пальцем.

— Долгослужащие для краткосрочных отпусков обычно снимают комнату или квартиру, хотя постоянно живут в посольстве. Единственное условие — они должны сообщить нам адрес. Брэдли жил на сой 21 в конце Сукумвита. Два часа назад мы проверили этот адрес и обнаружили, что он не появлялся там четыре года. — Я молча переваривал информацию. — Отсюда вытекает, что мы не представляем, где он жил. — Я кивнул. Розен отвернулся и посмотрел на секцию шкафа с футболом. — Если мне намекнут, что Вашингтон не намерен ускорить расследование…

Я пожал плечами:

— Детектив Пичай Апиради был моим духовным братом. — Эта информация явно не удовлетворила любознательности Розена, поэтому я попытался зайти с другой стороны: — Я собираюсь расправиться с тем, кто это сделал. Суда не будет.

К счастью, в этот момент вернулся Нейп с ксерокопиями, одну он подал мне, другую Розену. А тот так и стоял с отвисшей челюстью. Я выдавил из себя улыбку.

— Хотите пари, джентльмены? Ставлю тысячу батов, что выясню дату издания газеты быстрее, чем вы.

Нейп покачал головой:

— Нет уж. Заранее знаю, что вы выиграете.

Розен посмотрел на подчиненного так, словно тот его предал.

— Черт побери! Я их потороплю, скажу, что это срочно. Мы получим ответ к пяти по тайскому времени.

По крайней мере я нашел способ относительно изящно завершить встречу. Нейп проводил меня до ворот. Лучезарная улыбка исчезла с его лица, и на удушающей жаре он показался мне старше и не таким безупречным. Когда мы стояли по разные стороны турникета, он облизал губы и спросил:

— Собираетесь их прикончить?

Несколько мгновений я смотрел на него, затем отвернулся и стал искать мототакси. Было без двух минут три.

Мсье Трюфо нравился мне больше других. Мы не любили его, поскольку он был слишком стар, однако теперь я понимаю, что в отличие от других он давал больше, чем брал. Он подарил нам Париж и способность болтать по-французски.

Я велел парню отвезти меня на Нана-плаза — недалеко отсюда. Когда мы добрались, было одиннадцать минут четвертого, но площадь еще спала после предыдущей ночи. Пичая забавляло, что я не переносил общения с грехом. Видимо, наше происхождение подействовало на него не так, как на меня. Но теперь, когда площадь была почти пуста и ярусы баров, гостиницы на час и бордели притихли под раскаленным солнцем, спокойнее относился к этому миру. Человек может не любить улицу, на которой вырос, но это не умаляет глубины его знаний о происходящем в этом месте и близости к окружающему. Или, может, в такой черный день, какой выдался у меня сегодня, лишь эта площадь способна принести утешение?

Из баров первого яруса вышли несколько девиц. Они делились впечатлениями о проведенной ночи: одни довольно рассказывали о мужчинах, купивших им выпивку и позвавших к себе в комнату, другие жаловались на кавалеров, которые, пофлиртовав, испарились, даже не предложив спиртного. Я помнил, как они любят трепаться о причудах фарангов, чьи предпочтения могут сильно отличаться от наших. О здоровенных мачо, которые хотят только облизывать пальцы на ногах или требуют, чтобы их пороли. О ноющих и рассказывающих о своих женах мужчинах. О тех, кто в полной экипировке кажется лучшим представителем Запада, но стоит им увидеть нагую смуглую девушку, ожидающую их в гостиничной постели, как они тут же выходят из строя. Я знал все их истории, каждую деталь, каждую хитрость ремесла, хотя никогда не пробовал на себе. Даже в то время, когда у Пичая был загульный период. Я немного понаблюдал за выходящими на работу девушками. Каждая воздевала руки ко лбу и возносила молитвы стоящему в северной части площади и украшенному гирляндами бархатцев и орхидей алтарю Будды. И невольно вспомнил мать. Затем поднялся по лестнице на второй ярус.