Тишина. Затем:

– Подержите секундочку фен, Уолтер, хорошо? Я приподниму волосы. Дело в том, что кожа под грудями у меня еще влажная после душа… это здорово, как говорят в порнофильмах.

Фен включается на полную мощность, потом на малую, затем выключается. Голос Уолтера:

– Дорис, я сделаю снимок вашей новой прически и пойду домой. Больше ничего.

– Вы такой взрослый и надутый. Забавно, раньше вы казались мальчишкой, а теперь мужчина. Признаю, что можете стать таким же великим, как Пикассо. У вас такой талант. Я вам говорила, что, по всей вероятности, мы сможем, показать открытие вашей выставки в Нью-Йорке? Это действительно большое дело, Уолтер.

– Знаю.

– Если все пройдет хорошо, естественно. Портрет мне нужен к двенадцатому декабря. День рождения Барли. Я хочу, чтобы вы там были. На открытии портрета будут пресса и телевидение. Вы сможете это сделать? Конечно, сможете. Еще куча времени. И помните, что я хочу выглядеть не больше восьмого размера, и чтобы при этом не терялась целостность картины. Для леди Джулиет это будет удар. Ее ожерелье на моей груди. Это научит ее не ссориться со мной. А потом мы самолетом отправим портрет в Нью-Йорк к открытию выставки шестнадцатого числа. С представителями галереи я договорилась. Не могли бы вы высушить мне спину?

– Она уже совершенно сухая, Дорис.

– Мне нравится, когда вы называете меня Дорис. Это так сексуально. Все это очень напоминает «Завтрак на траве», не так ли? Я – такая раздетая, и вы – полностью одетый.

– Стойте спокойно и перестаньте вертеться, Дорис, дайте мне сделать снимок. Кстати говоря, ваша прическа совершенно такая же, как была. А потом я пойду домой к Грейс.

– Останьтесь и выпейте что-нибудь. Прямо из банки. Газированный оранжад подойдет? Я не положила туда снотворное, честное слово.

Она пошла к холодильнику и открыла дверцу, задев при этом магнитик, на котором крепился один из «жучков». После этого звук сделался нечетким, и стало трудно разобрать, что там происходит.

Росс с Гарри некоторое время слушали молча.

– Так сделали они это или нет? – не выдержал Росс.

– Трудно сказать, – ответил Гарри. – Но он держался стойко.

– Подозреваю, что она прибегла к снотворному с Барли, – заметил Росс. – Возможно, она мудрит с банками. Именно так заманила к себе бедолагу в ту первую ночь. Я их отвез в ее квартиру после шоу. Он не выходил оттуда добрых часов шесть. Я тогда подумал, что он пьян, но, возможно, он был одурманен. Он что-то бормотал насчет того, что хочет пить. Я помню, что мы заезжали по пути в гараж за газированным оранжадом. Возможно, к этому привыкаешь.

– Но я всегда считал, что после сильного снотворного ничего не помнишь. После его приема ты жаждешь секса, становишься неразборчивым и озабоченным, как скотина. А потом совсем ничего не помнишь. По мне, так очень неплохо.

– Твое тело будет помнить, что ему понравилось, – сказал Росс, – хотя разум и забудет. На следующий день он спросил меня, с кем это он был прошлой ночью, и я ответил, что с Дорис Дюбуа. Он позвонил ей, и понеслось: прощай брак, прощай Грейс. Это я виноват. Мне следовало держать язык за зубами.

Они порассуждали о том, как тело может помнить то, чего не помнит разум, и Гарри выразил восхищение романтизмом Росса. Росс предложил Гарри завести для канарейки пару: птичке, наверное, одиноко. Гарри сказал, что займется этим утром.

Они выпили еще пивка. Росс рассказал Гарри о своих пяти армейских годах, о трех в качестве наемника и восьми – телохранителя. А также о недавнем своем обучении экстремальному вождению, необходимому для водителя-охранника. Гарри сказал, что если Россу когда-нибудь надоест работать у Барли, то они могли бы стать партнерами. Потому что Росс – большая потеря для частного сыска.

Гарри с Россом, как было условлено, отнесли пленку старому мистеру Циглеру в Тавингтон-Корт. По дороге они остановились съесть спагетти и пропустили Этель, пришедшую буквально за несколько минут до них с высоким ближневосточным джентльменом в пальто из верблюжьей шерсти и с унизанными золотыми перстнями пальцами. Этель поселилась в квартире Грейс, поскольку было совершенно очевидно, что только там она и могла обосноваться, пока не найдет работу и жилье. Но этим вечером ей пришлось идти зарабатывать себе на жизнь наилучшим доступным ей способом, каким может заработать девушка.

Я ненавижу Дорис Дюбуа, что вполне объяснимо, а Дорис Дюбуа ненавидит меня, что необъяснимо. Она хочет испортить мне жизнь. Она хочет все, что есть у меня. Она хотела Барли и вот теперь хочет Уолтера. Просто для развлечения, чтобы доказать, что может заполучить его. А потом швырнет его мне обратно, как обгрызенную кость с остатками мяса. Почему она это делает? Я видела ее лишь однажды, перед тем как Барли удрал к ней. Он дал денег на какой-то там художественный комплекс для детей-инвалидов и взял меня на открытие, а она была там ведущей. Позже я узнала, что ей за это заплатили пять тысяч фунтов. Дорис перекинулась со мной парой слов и была очень мила. Она расспрашивала меня о моей жизни, и я сказала, что ничем не занимаюсь, что я просто домохозяйка, ожидающая прихода мужа, с работы. Да, у меня есть ребенок, дом, я люблю заниматься садом, и, в общем и целом я довольно скучный человек, но я счастлива. Дорис призналась: «Вы напоминаете мне мою мать» – и раздраженно удалилась, чем невероятно меня удивила. Она направилась прямиком к Барли и пригласила его принять участие в ее шоу в следующем месяце, рассказать о том, почему бизнесмены спонсируют искусство, или что-то в этом роде.