Шрифт:
Наверное, незачем говорить.
Хотя… лейтенантам с ПРЗ…
ПРЗ – это плавремзавод, и там случаются лейтенанты.
И в море они могут пойти на подводной лодке, чтобы чего-то там такое на ходу ей исправить и подмандить.
И, утомившись исправлять и подман…дять…, они запросто могут попроситься покурить сразу же, как только лодка начнет всплывать.
А лодка как всплывает? Сначала продуваются концевые группы ЦГБ и на поверхности начинает торчать рубка, а потом медленно и аккуратно дуется средняя группа, после чего обнажается часть корпуса.
Как только рубка оказалась на поверхности, лейтенант с ПРЗ запросился у центрального наверх покурить.
– Покурить? – пожал плечами центральный. – Ну, иди покурить!
Вахтенный офицер на мостике, когда лейтенант появился из верхнего люка и спросил разрешения, тоже пожал плечами – мол, конечно.
И отправился лейтенант курить.
Вахтенный офицер думал, что он тут же рядом с люком и покурит, и поэтому особого значения всей этой экзотической процедуре с «прошу разрешения» не придал, а лейтенант решил, что курят в надводном положении значительно ниже шахты верхнего рубочного люка, и спустился по трапику чуть ли не к самой воде.
Тут наступило время напомнить постороннему, сухопутному читателю о том, что в море бывает волна и эта волна как накатит…
А лейтенант уже сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой, и вот внезапно к нему как подобралось со стороны штанов с жутким шумом – все равно ведь темень, полярная ночь и ни черта не видать.
А вода была ровно два градуса жары.
Она ему в одно морганье до шеи дошла, после чего лениво пошла на убыль.
Он минут пятнадцать потом старался выговорить слово «ебтать!».
Невозможная красота
Я никогда не ходил на рыбалку. Тем более зимой и на Севере. А тут меня нелегкая понесла. С Михалычем – он у нас обветренный во всех местах рыбак – и с Лехой.
Леха всю дорогу приставал к Михалычу:
– А росомаха здесь есть?
– Да нет тут росомах.
– А я слышал, что есть.
– Ну да, где-то, может, и бродят, а здесь-то чего.
– Я слышал, у нее когти.
– У нее и зубы – кости мерзлого мамонта, как пирожок, разгрызает.
– Да ну?
– Вот тебе и ну. А банку сгущенки или тушенки на свалке найдет – берет в лапы и одним рывком пополам.
– И чего?
– Жрет потом.
– И не поранится?
– Об чего?
– О края банки.
– Она ж не дура. А еще бежать начнет за оленем – сутками бежит, пока он не сдохнет. И мясо у нее не варится.
– А зачем его варить?
– Да незачем, потому что все равно не варится.
– А на человека нападает?
– Нет, не нападает. Разве что раненного найдет или обессилевшего. Тогда обязательно нападет. Лютое зверье, должен вам доложить…
Вот так мы и шли часа три. Леха Михалыча насчет росомахи пытал, а я воздухом дышал. Через нос, аккуратненько.
А воздух-то какой, Господи! И солнце – во все лопатки. От снега глаза слепит, но мы черные очки надели.
Пришли и сели каждый на своем озерце. Тут через пригорок – озерцо. Михалыч нам лунок накрутил, показал, что и как в них окунать, мы лыжи воткнули и сели. Солнышко припекает – красота. И клевать стало – только успевай выдергивать. У меня через полчаса приличная кучка рыбки рядом наросла.
И тут появилась эта ворона: «Кар-ррр!» – я ей: «Кыш!» – а она напротив меня села, и, как я рыбку выдерну, она ее приветствует: «Кар-рр!» – будто считает мою рыбу, проклятая. Я ей: «Брысь! Кому говорю», – а она все ближе подбирается.
Тут я не удержался, вскочил – и на нее. И только я на два метра от своей рыбы отошел, как из-за бугра молча вылетела целая стая ворон и на бреющем похватала всю мою рыбу. А я ничего лучше не придумал, как за ними с криками побежать.
Перемахиваю к Лехе через пригорок, бегу и ору чего-то.
А Леха, как меня увидел, так побросал все и впереди меня побежал к Михалычу. Бежит и на бегу орет, как беременный кашалот.
Михалыч, как узрел нас, так и сорвался – в момент километр по бездорожью пропахали. Потом остановились – еле дышим.
– Чего бежим? – спрашивает Михалыч.
– А вот… – говорит Леха и на меня кивает.
Я про ворон и рассказал.
– Тьфу, блядь! – говорит Михалыч, – Я думал, росомаха! Вот старый дурак!
И пошли мы назад. Лыжи наши на месте стоят и рыбу не всю вороны растащили. Михалыч на обратном пути молчал, Леха пыхтел, а я – воздухом наслаждался.