Шрифт:
А вокруг все уже изменилось пять тысяч раз.
В девяносто третьем году это было, когда денег никаких и вместо финансирования ерунда субтильная между ног болтается.
Курсанты тогда сами зарабатывали: кто вагоны разгружал, кто ларьки содержал, кто сутенером, кто рэкетиром.
А начальники факультетов по коридорам училища ходить опасались: там их запросто могли уронить, когда рота идет, наземь и сверху по ним пройти.
И вот в это время в одно воскресное утро появляется на училищном КПП настоящий проверяющий адмирал Скок по гражданке.
Вошел и представился слегка пьяному курсанту, дневальному по КП:
– Адмирал Скок!
А тот ему в ответ:
– Курсант Прыг!
И, вы знаете, адмирал остекленел.
Всем обликом и особенно из глаз: из орбит они вылезли и как фарфоровые стали.
К нему потом мичман подошел и по-дружески заметил:
– Вы бы, товарищ адмирал, если проверять пришли, по форме оделись, сердечно вам советую, а то ведь, не ровен час, и по морде можно получить.
Филиппыч
Филиппыч – флагманский врач. 08.30 утра. Доклад у начальника штаба. Уже обсудили море, выход, когда, кто, кого. Слово флагманскому врачу.
Он начинает, немного раскачиваясь:
– Тут на ПКЗ две собаки… я не знаю… они гадят… я не знаю… Эти собаки…
Начштаба, скрипнув креслом от нетерпения:
– Значит, так! Собак убрать!
Доклад на следующее утро. Уже обсудили море, выход… Слово флагманскому врачу:
– Тут опять эти собаки… я не знаю… гадят… эти… собаки…
Начштаба, крякнув:
– Так! Удавить! Утопить! Принять меры!
Третий день. Доклад: море, выход… Слово флагманскому врачу:
– Тут эти собаки…
Начштаба стонет и тонким голосом с надеждой:
– Неужели гадят?
В ответ долгое:
– Да-а-а… я не знаю…
Потом энергичное справа:
– Я знаю! – это флагманский по живучести, и все сразу обращаются к нему. – Я знаю, что надо делать!
– Ну?!
– Надо им жопу зашить!
Начштаба немедленно сейчас же с облегчением:
– Вот! Утверждается! Филиппыч! Прости, но жопу зашивать – это уже по твоей части!
Результат: больше Филиппыч о собаках не докладывал.
Вывод: видимо, зашил им жопу.
Негорючий керосин
К вертолетчикам назначили нового орла по пожарной безопасности. Старый никогда по территории не ходил, а новый сразу же отправился.
Первое, что он увидел, – это как заправляли вертолет керосином: два вертолетчика заливали его с помощью шланга в вертолетное темечко и при этом курили.
– Почему курим? – спросил орел.
– А чего не курить? – ответили ему. – Это ж негорючий керосин. Недавно изобрели. Да вот, – вертолетчики нацедили керосина в ведро и бросили туда окурок.
Тот зашипел и сейчас же потух.
Дело происходило на морозе, и вертолетчики ничем не рисковали. Взрываются-то пары.
А от мороза они не образовываются.
Орел обалдел, схватил ведро с керосином и помчался в курилку.
– Вот! – закричал он ослабевшим от курева. – Изобрели! Негорючий керосин!
После чего он поставил ведро на пол, выхватил у ближайшего очумевшего от такого напора курильщика изо рта охнарик и, размахнувшись, остервенело запустил его в ведро.
Пары к тому времени уже успели образоваться.
Тепло же.
И как юхнуло! Столб огня до потолка, и там все выжгло.
Еле успели отшатнуться.
Тот орел долго потом был не в себе, а рядом. Его спрашивали: «Вы в школе-то учились?»
А он отвечал: «Так негорючий же был».
Смурно
Старпом Гаврилов, знаменитый своим выражением «не ссы мне соль на раны», медленно движется вдоль строя.
Он огромен и сучковат.
В смысле старпом, конечно.
Собственно, построения еще нет – команды не было, люди стоят сами, а старпом не выспался: ночь на борту, отработка по борьбе за живучесть полное «г», козлы вахтенные, вентиляция в каюте, вонища, спал лицом в подушку и опух.
Строй чирикает, как весенние воробьи: офицеры еще сорок минут назад лежали на женщинах, хорошо, тепло, старпом идет.