Шрифт:
Как-то с нами пошел доктор из института. Он всех матросиков заставлял проходить психологические тесты, заполнять таблицы. Ночью поднял Алмаза после смены на камбузе таблицу заполнять – крестики-нолики ставить. «Я ничего не знай!» – сокрушался Алмаз. Самым близким для него человеком на корабле был я, и он явился сокрушаться ко мне.
«А что тут знать? – сказал я. – Тут же крестики надо ставить! Вот и лепи!»
Алмаз повеселел и принялся лепить крестики.
«Стой! Ты подряд-то не лепи. Ты их ноликами разбавляй»
Алмаз стал разбавлять. Когда он почти закончил, я его опять остановил: «Парочку оставь. Доктор спит уже? Хорошо! Сейчас ты его поднимешь и скажешь, что как раз в этом месте ты ничего не понимаешь».
Алмаз – человек с юмором, он криво усмехнулся и отправился будить доктора.
О смехе
Все, что я здесь расскажу о смехе, когда-то уже было сказано.
Великим или мелким. Мыслителем или не мыслителем.
Например, Гоголь считал смех – порядочным человеком.
И это правильно, потому что порядочный человек всегда ко двору.
Мироздания, конечно.
А смех есть великое приобщение к тайнам того же мироздания.
Так говорили древние.
И еще они говорили, что время смеха не засчитывается в жизнь.
То есть уже древние интересовались смехом и пытались понять, разгадать, объяснить и себе и окружающим его феномен.
А действительно – как, почему, отчего? – возникают все эти судорожные всхлипывания, содрогания, встряхивания всего организма?
Они возникают от понимания – это тоже кто-то сказал. Так оно на человека действует, понимание или подсоединение ко Всеобщему Знанию.
А при подсоединении возникает перепад, может быть, напряжения, которое отнюдь не губительно, оно даже полезно, потому что губительно как раз существование вне этого подсоединения и перепада.
И человек вдруг понимает устройство.
Чего угодно.
Что вызывает смех.
Смех посрамляет пафос. Да-да, он его подстерегает и посрамляет. То есть показывает всем его полный срам. А срам у пафоса всегда полный, потому что я нигде не видел незначительный срам пафоса, недосрам или полусрам. Нет! У пафоса всегда срам полный. Как обвал в горах, который не может быть недообвалом или полуобвалом.
Но, посрамляя, смех не уничтожает пафос.
Отнюдь.
Он его подстригает, не дает ему разрастись.
Потому что пафос-переросток – это уже пошлость, а пошлость – неправильно понятая ценность (одно из определений).
Значит, смех позволяет пафосу существовать, постоянно указывая на его тщетность в виде некоторого газона, радующего глаз, и тем самым смех делает все ценности правильными.
Если они ценности.
А не какая-нибудь там лабуда.
То есть смех – это правильно. Это хорошо. Это должно быть. Чтобы жить. Чтоб не умереть. Необходимо. Не завтра, а сейчас. Всем. Как воздух. Да. А вы думали? Если вообще думали. Очень. Нужен. Чтоб не вылететь из цепи случайностей, возникающих по вине особого многомерного, многогранного устройства Вселенной.
Когда в него, в это устройство, влезают со своим убогим трехмерным воображением всякие недоумки и пытаются ножницами отхватить от ее, Вселенной, подола кусочек, чтобы выкроить из него свой миф.
И тут появляется смех.
Смех позволяет увидеть себя со стороны и тем оправдать свое существование.
А как по-другому доказать себе, что ты существуешь? Только посмотрев в зеркало, скорчив себе рожу, завопив при этом: «Молчать! Право на борт! Молчать! Право на борт!»
Вот так и возникает смех – великое понимание невеликих вещей.
Пафос и эрекция
В этом мире связано все.
Особенно пафос и эрекция.
А почему?
Потому что в свое время на Олимпе среди красавцев затесался один очень вредный божок.
Его звали Пафос.
Его боялись все, потому что он отвечал за эрекцию.
И он мог лишить этого ценного качества любого бога.
А действительно, что за пафос, если нет эрекции? Кудри, грудь, руки, ноги и прочее – и вдруг без вот этого. Без эрекции. Для чего же тогда кудри и грудь?
Его даже Зевс боялся.
Пафос действовал всегда исподтишка, и всегда все обнаруживалось в самый неподходящий момент.