Ах!

Я порой думаю: если б я был человеком, то меня бы укусила собака где-нибудь на территории достославного Совтрансавто, руководимого Семеном Ашотовичем Переверзяном в селении Верхние Шушары.

А я бы подал на них в суд за нанесение морально-физического увечья и этические потери, и судья призвал бы их к ответу, а они бы ответили, что собака была бродячая и забежала на их территорию исключительно ради подобного нападения, а я нашел бы и свидетелей, и лжесвидетелей, а они бы упорствовали, и суд длился бы себе незнамо сколько, а на заседаниях я бы хотел видеть молодых девушек, расхаживающих по залу босиком в легких накидках, разбрасывающих всюду медленно опадающие шелковые платки.

Мне бы не выдали компенсации, после чего я бы захотел остаться котом.

Быть человеком и из-за этого ежедневно подвергаться разного рода унижениям – благодарю покорно.

А не пообщаться ли мне с тенью Наполеона?

Люблю я великого корсиканца вкупе со всем его душегубством.

А все оттого, что невероятно умен и честолюбив.

Он ставил перед собой почти невыполнимые задачи, потому что был колоссом, насильно засунутым в незначительное тело.

Его стесняла оболочка.

Ему вредили границы собственного «я».

Вот откуда все его походы – в Россию, в Индию, в Египет.

Он родился всего лишь человеком, а должен был – полубогом.

Мне скажут, что полубоги не существуют.

Существуют.

Уж будьте покойны.

– Корысть всегда у власти, – скажет мне Наполеон, а я попытаюсь возразить: мол, бывали же случаи…

Он остановит меня:

– Я пригласил вас, мой маршал, не для того, чтобы слушать. Вы должны внимать мне молча. Таким образом, вы сыграете роль поверхности, отражающей мои собственные мысли. Только так я получу собеседника, равного мне по уму. Возвратимся же к алчущим: они стремятся к власти, и они правят.

Как хорошо, что алчность, в сущности, от недостатка ума. Их соединение, а точнее, их союз равносилен катастрофе. Я же правлю по странному стечению обстоятельств. Гений править не должен.

Я не нашёлся, что возразить.

Тем более после того, как меня назвали маршалом.

Да и не смог бы, наверное.

От этой речи возникло учащенное сердцебиение, сухость во рту и захотелось немедленно встать под чьи-либо знамена или выкушать рыбки.

Ух, как захотелось рыбки! Просто небо засосало, зачесалось.

Хорошо бы маринованной осетрины. Даже рот наполняется слюной.

А какая она вкусная! Жуть!

Вот только уксуса нужно совсем немного, чтобы и коты ее могли есть.

Эх, слюни…

Слюни – что слезы: и те и другие внезапны.

А ведь вокруг глубокая ночь, за окнами мороз, и поземка змеится по дороге, и что-то грустно на душе, и я понимаю собак.

Вернее, их продолжительный вой по поводу и без повода.

Призраки давно исчезли.

А в комнате на раме окна у нас образовались сосульки, и еще ее оживляет храп моего хозяина.

Пусть себе храпит.

Ему спать еще часа четыре.

Он храпит, а я должен думать.

Потому что должен же кто-то думать, мыслить, созерцать и формировать наше будущее с болью.

Ведь одним только усилием своего необычайного ума ты соединяешь разрозненные фрагменты еще не случившегося.

А тогда эти фрагменты складываются в событие.

И ты уже перетаскиваешь его в нужное время и нужное место.

Не доводилось ли вам бросать шары, когда одним вы должны попасть в другой?

Вы наверняка помните какую-то особую силу своего взгляда, который словно бы прикрепляется к шару-мишени: его никак не отвести, и точно – брошенный шар ударяет в него.

Вот так и событие.

И для этого нам дана голова, которая после всех этих действий болит.

А хозяин полагает, что она нужна ему для ношения фуражки.

Не будем его осуждать.

Его к этому приучили.

Посредством многих мелких унижений.

– Ы-ы-ы…

Я же говорил вам, что он проснется и посмотрит на будильник.

– Ы-ы-ы…

А теперь он пойдет в туалет…

– Ы-ы-ы…

И уже там, в сортире…

Впрочем, это не важно.

Хотя…

Вот ещё что:

Сообщите мне, пожалуйста, как это можно метить в такую огромную чашу и совершенно в нее не попасть; а потом, когда я восседаю в своей тесной кювете, ревниво следить за тем, чтоб я нигде не набрызгал?