Потом. Позже. Может быть ближе к вечеру.

Шут одного не учел — что Элея тоже умеет чувствовать… Порой слишком хорошо.

Фальшивость Шутова веселья она почувствовала уже во время завтрака. Пока старый лакей подавал горячее угощение, Шуту еще удавалось трепать языком о разных глупостях, но как только слуга вышел, Элея перестала улыбаться и отложила надкушенный пирожок с яблоками.

— Пат, — она нахмурилась и посмотрела на него очень пристально. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Шут застыл с ложкой во рту, мед, который он только собрался проглотить перестал быть сладким.

— Ммм… — произнес он невнятно, надеясь, что Элея усовестится и не будет приставать к человеку, у которого рот набит едой.

Не помогло.

— Пат.

Шут вздохнул и вернул ложку на блюдечко. При этом он, всегда такой ловкий, почти залез рукавом белой домашней рубахи в чашку с медом.

— Может не стоит? — спросил Шут жалобно, но натолкнувшись на требовательный сердитый взгляд, поник плечами и выложил разом, чтобы не тянуть:

— Ты должна уехать.

И сразу же показалось, будто повеяло холодом. Будто тучи закрыли солнце.

— Почему? — она спросила так тихо, что Шут почти наяву почувствовал боль в сердце.

— Потому что я люблю тебя… — ответил он, глядя ей в глаза. — Потому что я очень сильно тебя люблю, — однако эти глаза все равно наполнились хрустальным блеском. — Ну Элея! Пожалуйста… пойми! — и, как всегда торопясь, принялся рассказывать обо всем, что случилось за минувшие пару дней.

— О боги… — Элея совсем расстроилась. — И ты, значит, хочешь, чтобы я теперь тебя оставила… — она закрыла лицо ладонью и быстро встала из-за стола. — Не надо! — воскликнула принцесса, когда Шут попытался остановить ее. — Пусти…

Да… он знал, что этим все кончится. Миг Шут колебался, а потом все же нагнал ее и обнял так крепко, что Элея и при всем желании не смогла бы вырваться. Закрыл своими руками, как щитом, и распахнул себя навстречу Потоку.

'Я же правда люблю тебя… — говорил он ей беззвучно, зная, что она не услышит, но все почувствует. — Люблю… — потом мыслей не осталось, только безграничное желание уберечь от всяких бед, только яркий свет от одного сердца к другому.

— Патрик… — она наконец перестала обиженно каменеть в его руках и положила голову Шуту на плечо. — Ну как же… Как?

— Я и сам не знаю, — промолвил он. — Даже представить себе не могу. Больше всего на свете я хочу быть с тобой сейчас… — его ладони нежно легли на совсем еще незаметный, но такой драгоценный живот любимой. — Быть с тобой рядом каждый день. Видеть, как ты меняешься, как растет это чудо… — ему трудно было говорить. В самом деле трудно. — Светлые боги… мне ничего больше не нужно… — если бы только она знала, как это невыносимо — отказываться от того, что так желанно, что так дорого. Но Шут не стал этого говорить, оставил свою боль себе. Впрочем… он был уверен, что Элея все поняла и без слов.

— Ладно… — прошептала она, — ладно… Если это в самом деле так важно…

Шут тоже ничего не стал говорить в ответ, только обнял любимую еще крепче, зарылся лицом в золотистые волосы. В горле у него стоял комок, и по-прежнему хотелось лишь одного — быть рядом с ней, с его королевой, и никуда ее не отпускать от себя.

Или самому бросить все и уехать вместе. Он бы, может, так и сделал, кабы не осознание, что самому ему от этого зла никуда не убежать и не скрыться.

— Когда, Пат?.. — слова походили на шелест, и были едва различимы.

Когда… Он снова промолчал, ответ витал в воздухе — чем скорей, тем лучше.

Возвращаясь во дворец, Шут думал, о чем заговорить с Руальдом в первую очередь. О нападении, которое случилось два дня назад? Или сказать, что пора снарядить для Элеи корабль на Острова? А может для начала спросить, как там принц?.. Вчера беседа с Тодриком продлилась до ночи, и, уж конечно, ни о каких других проблемах Шут с Руальдом говорить не пытался. Он до дома-то едва добрался, выжатый, как виноградный жмых. Эта встреча с братцем короля вымотала его хуже, чем любые кувыркания перед публикой.

Слишком много трудных разговоров за столь короткий срок.

В конце концов, Шут решил, что логичней будет сначала рассказать о нападении, а потом уже, исходя из этого, попросить корабль. Ну а про Тодрика можно и в последнюю очередь узнать — небось, за ночь-то принц мало чего успел нового поведать или отчудить.

'А потом зайду наконец к мадам Сирень, — подумал он, — А то уже совсем нехорошо, она меня с позавчера ждет'

У парадной лестницы на первом этаже Шут заметил пару очаровательных молоденьких барышень. Одеты они были не слишком броско, можно даже сказать, со вкусом, а по манерам сразу понятно — иногородние. Девушки смущенно заулыбались, увидев Шута, так смешно вспыхнули румянцем, что он невольно ухмыльнулся в ответ. А сам принялся гадать, откуда гостьи могли взяться. Не иначе как чьи-то дочки, которых решили представить свету. Заговаривать с ними Шут не собирался, у него и своих дел было более чем достаточно, однако не успел он ступить на лестницу, как одна из барышень — повыше и поярче лицом — робко спросила его: