Раненый неожиданно издал стон.

– Вы сказали, что вколете ему дозу морфия после операции, – взмолилась Кандида.

– Ему нужно что-то посильнее, чем морфий. – Доктор достал сразу четыре ампулы, аккуратно завернутые в газету. – Эти две с морфием, а две другие – с пенициллином. Знаешь, что такое пенициллин?

– Думаю, да.

– Он поможет ему выжить. Это все, что тебе следует знать. Смотри, девочка.

Врач показал Кандиде, как наполнять шприц и как потом делать укол в руку, всаживая иглу в голубую вену в изгибе локтя.

– Завтра введешь ему еще одну ампулу пенициллина. Если боль станет нестерпимой, вколешь половину ампулы морфия. А другую половину – позднее. Завтра вечером занесешь шприц ко мне домой. К этому времени я успею найти еще одну ампулу с пенициллином. Но запомните, это будет стоить килограмм колбасы.

– А он уже может есть?

– Сегодня вечером лучше его не кормить. Затем два дня – только жидкая пища, потом можно приготовить омлет на молоке. И держать его надо на этой диете до тех пор, пока желудок не начнет нормально работать.

С этими словами доктор встал и направился к выходу, даже не взглянув в сторону раненого, чью жизнь он только что спас.

– А теперь дайте мне то, что причитается, и доставьте как можно скорее домой, пока нацисты не появились здесь.

В этот момент в сарай вошел англичанин. Он бросил быстрый взгляд в сторону своего друга.

– Когда нам можно будет забрать его?

– Забрать? – Врач пожал плечами в недоумении. – Только когда он поправится.

– Сколько придется этого ждать?

– Несколько недель.

– Но он не может оставаться здесь так долго, – вмешался в разговор Тео.

– Выбора нет. Если вы, конечно, не хотите, чтобы американец умер у вас прямо на огороде.

Мужчины вышли, продолжая переругиваться. А Кандида осталась сидеть с американцем, глядя ему в лицо. Голоса постепенно затихли во дворе. Девушка начала соображать, где можно было бы спрятать несчастного. Лицо раненого было теперь спокойным и умиротворенным. Наркотик разгладил маску боли, и теперь стало заметно, что американец молод и кажется не намного старше самой Кандиды. И, по представлениям девушки, раненый совсем не был похож на американца. Его лицо напоминало скорее маску древнего воина. Рот был полуоткрыт, и видны белые, слегка искривленные зубы. Черные мокрые волосы прилипли к высокому лбу.

Появились откуда-то две кошки и, не отрываясь, смотрели на раненого зелеными глазами: наверное, им очень хотелось полизать эти бурые пятна на бинтах. Несчастный, казалось, находился в глубоком забытьи, поэтому девушка укрыла его пальто, оставленным Паоло, отогнала кошек и решилась оставить несчастного на короткое время.

На кухне спор был в самом разгаре. Кандида ясно слышала голос матери:

– За сокрытие партизан – смертная казнь, Винченцо. Что здесь еще объяснять?

– Но раненый умрет, если не оставить его, – возразил Винченцо. – Разве у нас есть выбор?

– Есть. Ты только посмотри на них. Они ходят здесь как хозяева, берут без спроса еду. Значит, им ничего не стоит забрать с собой американца.

Три партизана, небритые, покорно стояли, прислонившись к стене и не ввязываясь в спор, только ждали, как решится участь их товарища.

– Мы можем спрятать американца в подвале, – вмешалась Кандида.

Роза тут же накинулась на дочь:

– Попридержи язык!

– Но она права, мама, – не удержался Тео. – Мы можем устроить раненому там постель. Всего на несколько дней. Немцы не догадаются заглянуть туда.

– Немцы не такие дураки, как ты, – рявкнула в сердцах Роза, и прядь ее белых волос непокорно вырвалась наружу, а лицо покраснело, что свидетельствовало о самой настоящей вспышке гнева.

– Нет, кое-что я знаю о немцах, – обиделся Тео, – но если никто не предаст нас, то раненый будет в полной безопасности.

– Думаю, что никто слова не скажет, – согласилась Кандида. Действительно, в деревне не было ни одного сочувствующего фашистам.

– Ты можешь спрятать его высоко в горах вместе с одним из своих придурковатых пастухов!

Винченцо даже поднял бровь от удивления.

– В горах? В декабре?

– Пусть он там попытается спастись. Зачем же рисковать нашими жизнями?

– Нет! Американец останется здесь, – спокойно, но твердо возразил супруг.

– Он уйдет!

Кандида хорошо знала, что гнев матери продиктован больше страхом, чем ненавистью.

Винченцо отрицательно покачал головой:

– Останется.

– Тогда немцы живьем сожгут нас в собственном доме.

Кандида невольно оглянулась вокруг, вглядываясь в грубые мазаные стены, которые хранили тепло зимой и прохладу летом. Огромное ореховое дерево когда-то росло во дворе, но буря сломала его, когда Кандида была совсем маленькой. Девушке это жилище казалось таким прочным, словно из гранита. Оно способно выстоять во всех бурях и даже – против нацистов.