Черные глаза Евы все лихорадочнее блуждают по всем направлениям.

На сей раз она услышала свой собственный голос, произнесший «мама». Любой человек, что приближается, оказывается невыносимо чужим. Вот она, там! Нет, это не она!

Тоска на этом враждебном тротуаре с залитой водой трещиной в асфальте и промокшей, скомканной газетой на обочине. Смутное ощущение, что ты уже ничто, что ты невидима.

Малышка резко отскакивает от стены, к которой прислонялась, и убегает куда-то. Ева, такая худенькая, такая слабенькая, бежит по городу с набитым книгами ранцем, ударяющим ее по спине. Тротуары скользкие. Огни машин отражаются большими красными звездами в ее залитых слезами глазах. Все смешалось. Если бы не городской шум, можно было бы услышать жалобный стон, вырывающийся из горла девочки в то время, как она, не замедляя шаг, не глядя ни налево, ни направо, пересекает улицу, затем две, три или четыре, наугад.

Ева бежит, напрягаясь выше своих сил, ей трудно дышать. Горло пылает, ноги болят, да еще этот ранец, он такой тяжелый, что замедляет бег, она хотела бы бросить его на землю, но потеря ранца напугала бы ее еще больше.

Несчастный случай пока еще не произошел. Не хватило какого-то пустяка, чтобы беда не случилась вовсе. Ева чудесным образом могла бы выбрать правильный маршрут, упасть от усталости на пороге какой-нибудь лавки, пока случайный прохожий не спросил бы ее: «Ты потерялась?» Но ничего подобного не происходит, и холодный дождь окончательно смывает все шансы.

Ева бежит по своей маленькой траектории потерянного ребенка, не зная, что в то же время ее мать, принявшая сильную дозу одинокого забвения, большой стакан для абсолютного безразличия, тем не менее устремляется к ней. Но она еще слишком далеко, чтобы вовремя успеть к закрытию школы.

Не так далеко, также столкнувшись с потоками ливня, Этьен Воллар следует своим путем. Этим двум линиям предстоит оборваться в необычной и трагической точке.

Как почти всегда, он один сидит за рулем своего зеленого грузовичка, забитого коробками с книгами. Воллар — такой плотный, такой большой, такой громоздкий, что его живот, ноги и бедра с трудом умещаются между максимально откинутым сиденьем и рулем. Шестьсот кило железа, двести кило книг, сто десять килограммов Воллара, короче, тонна механического, человеческого и литературного груза на четырех полосной дороге, разделяющей город с севера на юг. Книготорговец, как сомнамбула, рулит и разговаривает сам с собой, «…отчаяние в его главных строчках. У отчаяния сердца нет, рука все время в отчаянии, и нечем дышать, в отчаянии, отражения которого никогда не скажут, умер ли он».

Воллар не любит водить машину, не любит скорости, но для перевозки старых книг, случайных книг, которые он иногда покупает где-то далеко, в другом городе, он вынужден использовать свой грузовичок, смешиваться с неизменно быстрым, слишком быстрым движением на дорогах.

А в этот вечер — скользкое шоссе, всплески воды, работающие стеклоочистители. Ева еще бежит по боковой дорожке вдоль проспекта. Она оступается, толкает прохожих, несколько раз спотыкается на металле, бетоне, обдирает колено.

И тогда решает пересечь бесконечную улицу, вдоль которой мчится какое-то время. Грохочущий поток. Бешеный поток. Запыхавшись, она пробирается между буферами стоящих автомобилей, затем, никуда не глядя и ничего не видя, бросается прямо поперек мчащихся машин.

Еще бы долю секунды, но уже слишком поздно, книготорговец Этьен Воллар видит, как крохотная фигурка бросается под его автомобиль в желтоватом луче света, перечеркнутого дождем. Он весь сжимается, с ужасом оседает. Педаль тормоза раздавлена, руль повернут влево, Воллар не сдается и напрягается, как будто еще может удержать своими руками железного зверя, набросившегося на свою жертву. Слишком поздно… Бесконечное скольжение. Воллар, руль, автомобиль сложились в единую металлическую массу, сбивающую девочку, ее оторвало от асфальта и подбросило вверх. После первого глухого удара — грохот от падения тела на ветровое стекло, в скрежете тормозов — другие резкие звуки и другие удары, и все это, кажется, никогда не кончится.

Воллар поочередно различает красную курточку, бледность, внезапный ужас в двух огромных, невероятно больших глазах, и эти два недоверчивых глаза на мгновение погружаются в его собственные. Он долго будет пребывать в убеждении, что ясно разглядел это лицо сквозь ветровое стекло, лицо ребенка, отделенное от его старой головы лишь прозрачным экраном, о который оно и разбилось.

Затем — неподвижность, остановка над ужасом. Воллар, будто вросший в кресло, а руки припаяны к рулю. Бесконечно тяжело.

Ценой огромного усилия ему удается сдвинуться, открыть дверцу, но, спускаясь, он запутывается ногами в повисшем вдоль сиденья привязном ремне, который никогда не использует. И тогда всей тяжестью падает на колени и, упершись руками в липкий асфальт, на четвереньках ползет к телу, распростершемуся в четырех метрах от него в свете фар застывших на месте машин. Все вокруг будто погрузилось в напряженную тишину.

В тот момент, когда он подползает к телу, кажется, что тысячи инструментов невероятного оркестра звучат, сливаясь в какую-то жуткую какофонию, а он видит, но не смеет дотронуться до лежащей перед ним неподвижной крохи, до этого осколка детства с опрокинутой головкой, раскинувшимися руками, красной ножкой без туфельки. Задыхаясь, он наклоняется над полузакрытыми глазками, искривившимся и кровоточащим ртом, ужасно побелевшей кожей лица, запачканного грязью и кровью. Скользя ладонями по земле, он замечает густую красную струйку, стекающую под раскаленную резину черных шин.

Музыка оркестра бушует вовсю. Крики, автомобильные гудки, грохочущие трубы, и Воллар понимает, что над ним, вокруг него вопит озлобленная толпа. Некоторые люди даже хватают его, тащат. Пытаются приподнять насильно, оторвать от наваждения. Ему хочется сказать: «Она еще дышит, но обливается кровью, она еще дышит…», но он совсем потерял голос. Как в бреду, не ощущает ударов ног, грубых ударов по бедру. Чьи-то руки таскают его за волосы и срывают одежду, но он такой тяжелый! Наконец, несколько мужчин хватают его и ухитряются поднять. Это полицейские. И вот уже — сирена «Скорой помощи», голубой вращающийся фонарь с перебоями освещает фигуры призраков. Какая-то дама приносит ранец ребенка, маленькую туфельку. «Она еще дышит…» — произносит он сиплым, подавленным, умирающим голосом.