В полицейской машине сидящий напротив молоденький сыщик смотрит на него и спокойно задает вопросы. Пахнет промокшей кожей, застаревшим холодным потом, табаком. Воллар овладевает собой. Проверяет, остались ли у него очки на носу, вытирает ладони о брюки. Прежде всего говорит: «Она бросилась, бросилась…», бормочет другие бессвязные фразы. Он без возражений дует в пластиковую трубочку, которую ему протянули, шумно надувает то, что ему велят надуть, подписывает, что просят подписать, достает из кармана бумаги, которые просят предъявить. Свидетели рассказывают, что они видели, другому полицейскому, такому же молодому и столь же спокойному.

Полицейские и свидетели выходят. Воллар остается в машине один. Он увидел, как пронесли носилки, услышал вой сирены «Скорой помощи». Если малышку увозят так быстро, значит, она не умерла и не умрет… Сквозь решетчатое стекло он видит, как полицейские, оснащенные электрическими фонариками, осматривают его грузовичок, обнаруживают разбросанные, опрокинутые книги. Уличное движение частично приостановлено; шум моторов заглушает голоса.

Воллар думает, что его заберут; не допускает, что отпустят. Но насквозь промокший полицейский поднимается в темную машину, прикрывая бумаги пластиковым мешочком.

— Вы можете идти, — говорит он Воллару. — Протокол оформлен… Автомобиль в хорошем состоянии… Алкоголя в крови не обнаружено… Вы почти ничего не могли сделать, как говорят свидетели, девочка была совсем перепугана… ничего не видела… бросилась вам под колеса… Вас вызовут позже, вы должны явиться. Но в данный момент можете уезжать…

— А ребенок, она поправится?

— Послушайте, они увезли ее срочно в больницу и сделают, что могут… К несчастью, такое случается каждый день…

Воллар выходит из машины. Он поправляет уже залитые дождем очки, а полицейский хлопает ему по плечу: «Послушайте, возьмите ключи от вашей машины!» Ему придется садиться за руль.

Полицейская машина отъехала. Толпа разошлась. Уже не дождь, а горькое одиночество пронизывает обстановку. Между Волларом и окружающим миром воцаряется мучительный мрак. Его руки дрожат, ему не удается вставить ключ зажигания.

Мотор наконец-то заработал. Грузовичок, нагруженный книгами, трогается точно так же, как прежде, но Воллар едет по проспекту чрезвычайно медленно, страх в ожидании нового удара гложет его изнутри. Ему сигналят. Он поворачивает наугад. Одна улица, другая. В ушах — приглушенный чудовищный звук от удара по детскому телу, оно сбито, отброшено на капот, падает на ветровое стекло. Треск сломанных косточек, скрип тормозов и ощущение скольжения, бессилия. Пальцы впиваются в руль, сжимаются от нелепости происходящего. Все мускулы ноги, бедра напрягаются, давя на педаль.

Вот так он, охваченный мыслями о смерти книготорговец Воллар, и ведет свою машину среди мерцающих огней, тумана набережных, не обращая даже внимания на красные огни светофоров.

Ему опять сигналят, но движение теперь не такое оживленное, а свободное пространство и мгла все заметнее. Вскоре он выезжает из города и попадает на дорогу, которая тут же поднимается в гору среди последних больших и плотно прижатых друг к другу домов.

Этот город позволяет гулять среди толпы на бульварах, среди зданий, башен, больших магазинов, а через несколько мгновений оказаться одному на горе, в какой-нибудь дикой местности.

Возникают первые виражи, уже ощутимый склон, затем изгибы между откосами скал. Валуны, скатившиеся на дорогу. И Воллар едет так, будто ему придется затормозить с минуты на минуту, продвигается предельно медленно, а внизу — залитый огнями город с желтоватой лентой проспекта, где с ним произошло несчастье, освещенные корпуса большой больницы, куда, должно быть, отвезли девочку, голубые неоновые лампы, движущиеся фары, переключение красных и зеленых огней, повсюду, среди нависающих и темных горных громад, окружающих дома.

Но Воллар уже не может остановиться. Проезжает безлюдные деревни, рощи, долины, хвойные леса. Внезапно исчезнувший город погрузился в дымку размытых огней. Будто горная мощь чудесным образом стерла его. И тут дождь превращается в растаявший снег, затем с набором высоты потоки воды становятся белыми хлопьями.

Дорога стала круче, но, главное, уже, чем-то вроде расселины в густом лесу. Риск потеряться, раствориться. Грузовичок практически не продвигается дальше. Кажется, он уснул, не решается проехать еще метр, еще один. Достигнув узкого места, он, наконец, останавливается и стоит здесь, на дороге, словно обессилев. Воллар открывает дверцу, позволяя хлопьям осыпать его в тишине. Все покрыто белым слоем, снежным покровом окутаны ветви деревьев, кружева на траве у обочин, серебристый иней смягчает тьму.

На краю широкого пустынного пространства абсолютно закрытый отель. Слепые окна в черном лесу. Машины по уборке снега не справились здесь. Сваленные стволы деревьев. Мертвые гиганты под снежным саваном. А дальше дорога снова уходит в глубину зарослей в сторону другой долины.

Выгрузив свое большое тело, Воллар распрямляется в ночи, поднимает голову к небу и начинает идти в этом одиноком пространстве. Прячет кулаки в карманы. Мороз кусает ему лицо, плечи.

Поначалу дорога кажется ему мягким ковром, затем по лесной тропинке он продвигается дальше, идет по давно выпавшему снегу, среди низких ветвей, узловатых корней и почти ничего не различает в том, что его окружает. Тропинка теряется между скал. Воллар иногда спотыкается, но все же карабкается вверх, автоматически. Иногда ему приходится вытягивать руки, идти ощупью, хвататься за каменный выступ, лишь бы подняться. Он цепляется, как может, за острые травы или колючую, как коралл, зелень деревьев. И все для того, чтобы добраться, наконец, до поляны, покрытой трескучими и заснеженными растениями. Попадаются застывшие лужи грязи, белые сугробы. И Воллар останавливается под редкими хлопьями, которые падают, кажется, в замедленном темпе. В свою очередь он замирает на этом морозе, во мраке с запахом промокшей коры. Звук его дыхания заполняет пространство. Он сжимает кулаки, глубоко вдыхает и начинает кричать.