Анатоль сказал на ломаном своем французском: "В тебе — дух барабанщика. А в барабане теперь — твой дух". И — словно ударение ставя, словно понимая — нет, Белый Человек в колдовство просто так не поверит, — приостановил ритм барабана.

В сердце Дэнни вонзились когти. Вновь, как железной скобой, сдавило грудь. Сердце, сердце останавливалось. Бьет барабан, бьется сердце…

Анатоль снова бил в барабан — остановился, видать, только чтоб Дэнни убедить. Смотрел, а глазища — молящие, даже в полутемной хижине видно. "Je vais avec toi! Я иду с тобой. Позволь я буду биением твоего сердца. Сейчас. Всегда".

Дэнни — спальный мешок бросил, не до того, — шатаясь, вышел из хижины. Шатаясь, добрел до прислоненного к акации велосипеда. В деревне — темень, тишь… ждут небось утра, ждут, когда найдут его на постели. Мертвого. Холодного. А новый барабан зазвучит глубоко и сильно, зазвучит рвущейся, в плен попавшей душой. Какое пополнение для коллекции! Музыка Белого Человека — навсегда в Кабасе!

Дэнни кое-как вскарабкивался на велосипед, а Анатоль шептал: "Allez! Давай!" Какого дьявола теперь делать?! Анатоль побежал — вперед, по узенькой тропинке. Давай, Дэнни, по неровной дороге, при лунном свете, под носом у змей и хрен-знает-кого-там-еще, кто в траве прячется — это все не страшно. Страшно будет — в Кабасе. Страшно будет — когда колдун на пару с вождем утром припрутся, на тело поглядеть, будьте уверены, новой светлой кожей для барабана полюбоваться.

Как же долго сможет Анатоль бить в барабан? Ведь прервется ритм хоть на мгновение — и все, привет, Дэнни. Спать, видно, придется по очереди… Неужели этот бред будет длиться и потом, вдалеке уже от селения? Спотыкавшемуся мужику на гаруанском базаре расстояние не больно помогло.

И вот так теперь — навсегда?

Хлестануло приступом паники. Дэнни кивнул пареньку. Что делать — непонятно… главное сейчас — отсюда сматываться. Да, малыш, возьму я тебя с собой — выбора-то, похоже, нет…

Подальше бы от Кабаса!

Он крутил педали, колеса велосипеда поскрипывали по грязной, ухабистой дорожке. А Анатоль трусцой бежал чуть впереди — и бил в барабан.

И бил в барабан.

И бил в барабан!

Туалетная кабинка ритмично вздрагивала, вибрируя в такт доносящимся снаружи хлопкам множества ладоней и топоту ног людей, битком забивших открытую концертную площадку. Раз за разом до слуха Конни доносилось лишь одно слово. Оно грохотало, как отбойный молоток, как заклинание, как мантра — "РЭЙВ! РЭЙВ! РЭЙВ!"

И Конни, ощущая себя на вершине блаженства, думала про себя — придется вам подождать, ублюдки! Безмозглые бьющие копытами кретины! Потому что рэйва не будет, пока я не кончу. Боже, ну и дела! Все ваши аплодисменты, все ваши ключи от гостиничных номеров и прочее дерьмо, что вы швыряете им на сцену и думаете, что это им нужно, — чушь! Это все — шоу. Потому что когда приходится выбирать между тем, что можете дать вы и что даю я — двух вариантов быть не может…

Конни расположилась на корточках перед Рэбом. Лицо ее полностью скрывали длинные светло-каштановые пряди волос, болтающиеся как лохматая мокрая швабра. Она сидела перед ним, упираясь задницей в унитаз. Под коленом ее обтрепанных расклешенных джинсов мочалился брошенный кем-то старый окурок. Вокруг шеи громко перестукивались разноцветные стеклянные бусы (или, как говорила ее мать, чертовы хиппарские стекляшки).

Рэб глядел в потолок; затылок его легонько и ритмично постукивал в дверь туалетной кабинки. Трудно сказать, чем это было вызвано — овациями, доносившимися извне, или ритмичными движениями Конни. Глаза его, однако, начали закатываться, а пальцы вцепились в волосы Конни. Спина выгнулась, он приподнялся на цыпочки.

— Да! — выдохнул он. — Дав-вай, да-а…

Конни лишь промычала в ответ. Поскольку рот ее все равно был занят, ничего иного в данный момент она и не могла произнести.

В этот момент в дверь кабинки забарабанили, и хриплый голос, перекрывая несмолкающий рев и вой толпы, рявкнул:

— Рэб! Нам пора!

Голос принадлежал Билли Бобу — жирному ударнику группы "Тайдл Рэйв". Группа, в ответ на настойчивые вопли, от которых содрогались и пол, и стены, готовилась к своему третьему и финальному в этот вечер выходу "на бис".

— Эй, Рэб! — снова заорал Билли Боб. — Ты идешь?!

— Да! — выкрикнул Рэб, колотя затылком в дверь кабинки так, что она начала лязгать. Пальцы конвульсивно вцепились в волосы Конни. Конни ощутила дьявольскую боль, но это была боль блаженства.

— Хорошо, — откликнулся Билли Боб.

Рэб тяжко навалился на дверцу кабины, словно мышцы моментально перестали его слушаться. Конни удовлетворенно выпустила его обмякшее достоинство и самодовольно заметила:

— Вот теперь можешь идти развлекать остальное воинство.

Она подняла глаза, надеясь услышать от Рэба что-нибудь ласковое. Что-нибудь одобрительное. Что-нибудь…

— Гос-споди, — выдохнул он. — Ну хрена ты сидишь и лыбишься? Лучше помоги штаны натянуть.

Он меня любит, самоуверенно подумала Конни.