— Они выверены с точностью до лиги, — проворчал Квинтал.

Так оно и было, поскольку четыре с половиной нелегких недели спустя дозорный закричал:

— Прямо по курсу земля!

Все высыпали на палубу. Вскоре сероватый туман впереди истончился, и из него действительно проступил остров конической формы. Когда они подошли поближе, стало видно, что он густо зарос зеленью.

— По моим оценкам, в запасе у нас неделя, — заметил Аджонас, обращаясь к монахам; Пеллимар, все еще слабый, также вышел на палубу. — Нужно пристать к берегу и выслать разведчиков…

— Нет! — ко всеобщему изумлению, рявкнул Квинтал. Предложение капитана выглядело вполне логичным. — На берег Пиманиникуита могут сойти только Собиратели. Любой другой, осмелившийся сделать это, поплатится жизнью.

Это распоряжение ужасно удивило Эвелина; он даже не заметил, что Квинтал открыто произнес название острова.

Капитана слова монаха тоже застали врасплох — и, конечно, не обрадовали. Его люди так долго находились на борту корабля! Попробуй удержи их, когда вон она, земля, совсем рядом, приветливая и манящая. Лишить их возможности высадиться на остров и хотя бы поесть свежих фруктов, которых они были лишены все эти месяцы, с точки зрения капитана было чистым безрассудством.

Но Квинтал стоял на своем.

— Плывем вокруг острова, находим самое подходящее место для высадки Собирателей, потом уходим на глубокую воду, да так, чтобы вообще не видеть остров, и возвращаемся через пять дней, — распорядился он.

Аджонас заколебался. Он был целиком и полностью не согласен с Квинталом, но хорошо помнил, что сказал ему аббат: как только они доберутся до Пиманиникуита, командование переходит к монаху. В конце концов, именно этот остров был целью всего путешествия, и отец Маркворт не скрывал от Аджонаса, какая роль предназначена ему в этом предприятии. В открытом море капитаном был он; у Пиманиникуита он должен был делать то, что ему приказывают, или лишиться своей платы, а сумма была немалая.

Вот почему капитан не стал спорить. Они обогнули остров, заметили подходящую лагуну и ушли в открытое море на пять дней, которые тянулись в особенности долго для Эвелина и Таграйна.

Весь последний день Эвелин провел в молитвах и медитации, стараясь настроиться на выполнение предстоящей задачи. Ему ужасно хотелось пойти к Дансалли, рассказать ей о своих страхах, но он сдержался. Это было его испытание.

В конце концов он и Таграйн соскользнули по веревке в лодку, покачивающуюся на волнах рядом с «Бегущим». Перед ними неясно вырисовывался Пиманиникуит.

— Когда камни начнут падать, нам придется уйти подальше отсюда, — объяснил им Квинтал, — потому что было немало случаев, когда они причиняли серьезный вред. Как только все закончится, мы вернемся.

Внезапно с кормы послышался крик, заставив Аджонаса и монахов резко обернуться. Один из матросов, совсем молоденький мальчик лет семнадцати, который особенно тяжело переносил долгое путешествие, прыгнул с корабля в воду и быстро поплыл к берегу.

— Господин Смили! — взревел Аджонас, не спуская яростного взгляда со столпившихся на палубе матросов. — Лучников на палубу!

— Пусть себе плывет, — к удивлению Аджонаса, сказал Квинтал, отлично понимающий, что может произойти, если юношу застрелят сейчас, на глазах у всего экипажа. — Пусть плывет! — громко повторил он. — Но за то, что парень ослушался приказа, ему придется поработать вдвойне.

Он перегнулся через борт и зашептал что-то Таграйну. Речь, несомненно, шла о расплате, которая должна была настигнуть сбежавшего матроса. Эвелин голову готов был дать на отсечение, что при этом подразумевалась вовсе не усиленная «работа».

Эвелин и Таграйн налегли на весла, а «Бегущий» на всех парусах устремился в открытое море. На его борту Квинтал рассказывал всем и каждому, какая опасность угрожает глупому матросу, рискнувшему поплыть к острову, потому что только специально обученные монахи в состоянии выдержать то, что вскоре там начнется.

— Вряд ли он выживет и вернется на корабль, — таким образом Квинтал пытался подготовить матросов к ожидающему их «сюрпризу».

Таграйн выскочил на берег, как только лодка заскребла днищем по черному песку. Беглеца они миновали еще на воде, он плыл далеко в стороне, и Таграйн прекрасно запомнил направление и скорость его движения.

Эвелин окликнул товарища, но тот лишь приказал ему спрятать лодку и убежал, ни разу не оглянувшись.

У Эвелина болезненно засосало под ложечкой. Он завел лодку в защищенную часть лагуны и затопил ее.

Таграйн вернулся на удивление быстро. Эвелин вздрогнул, увидев, что он один.

— Здесь полно всякой еды! — со счастливым видом закричал Таграйн, дрожа от возбуждения. — И нам нужно отыскать пещеру, где укрыться.

Эвелин последовал за ним, безмолвно молясь о душе молодого моряка.