Существовавшие между нами глубокие разногласия привели к бурной ссоре. Раздраженный суровостью моих замечаний, Император затрясся всем телом и обвинил меня в том, что я докучаю ему с единственной целью: отравить жизнь. Увидев, что по щекам Маленького Фазана текут слезы и вдобавок его мучает ужасающий приступ головной боли, я пожалела о своей гневной вспышке. Разве можно запрещать больному искать в военных кампаниях доказательство своей силы? Как лишить его земных радостей, пусть ничтожных, но бесценных для усталой души? Как можно мешать человеку хрупкого здоровья наслаждаться последними утехами этой жизни?

В сорок два года я произвела на свет Луну, получившую титул принцессы Вечного Мира. После рождения столь желанной дочери мы с Маленьким Фазаном окончательно отказались от близости. Если Император и давал мне порой свидетельства привязанности, я знала, что лекари воспретили ему извергать семя жизни, а следовательно, мне не полагалось испытывать желание. Беспокойная любовь, что я питала к единственному в моей жизни мужчине, канула в небытие. Зато на поверхность всплыли былые обиды. Сердце потихоньку заполняли горечь и разочарование. Мне было грустно смотреть, как Маленький Фазан отворачивается от дел огромной Империи и славного наследия предков ради собственного благополучия. Я уповала, что со временем мой господин станет великим государем, а он оказался человеком боязливым и склонным к лености. Тем не менее иногда его обезоруживающе детская улыбка и мягкость меня еще трогали. В не столь удачные дни постоянные капризы и сугубо эгоистические устремления просто выводили из себя. Я скрывала зарождающуюся усталость, одаривая Маленького Фазана вниманием и теплом. Я заботилась об исцелении его недугов, изобретала новые развлечения, составляла план на день так, чтобы уделить ему время, и терпеливо окружала материнской заботой.

Но жизнь топила меня в волнах повседневных хлопот. Караваны и бесконечные вереницы императорских повозок путешествовали между небом и землей круглый год. Деревья вспыхивали зеленым, красным, желтым и белым, потом снова гасли, цветы раскрывали венчики и увядали. День за днем, ночь за ночью деятельность Императрицы превращалась в ремесло, и подчиненность этого существования жесткому распорядку связывала меня надежнее кокона. Скрученная собственными усилиями, я и двигалась к смерти с открытыми глазами и иссохшим сердцем.

На редкость тяжелая засуха и последовавший за ней голод опустошили Срединную равнину. Измученная нищетой и горестями народа, я решила, что приму гнев богов на себя одну. Считая, что недостойна занимать столь высокое положение, я подала прошение об отставке.

Мой супруг отверг прошение, а перепуганный Внешний двор подписал петицию, умоляя меня остаться на троне. В первый год эры под девизом «Высшего Элемента» [17] Маленький Фазан принял от Двора титул Небесного Императора, а меня во время особой церемонии пожаловал золотой пластинкой и печатью Небесной Императрицы. Шелковая ширма за троном, скрывавшая мое кресло, была убрана. В приемном зале отныне стояли рядом два трона. Звезды в небе предвещали мне лучезарное будущее, однако я видела лишь сгущающийся вокруг сумрак.

Я возобновила слушания и чтение политических дел — так ткачиха возвращается к незавершенной работе. И, подобно обреченной на тяжкий труд крестьянке, я ждала старости и немощи. В одну из таких минут блуждания в полной тьме Небо услышало мои молитвы. Оно послало мне знак, дар, искру огня, и жизнь моя вновь осветилась.

В донесении евнухов — преподавателей внутреннего Дворца Просвещения — весьма хвалили раннее поэтическое дарование одной юной служанки. Меня заинтересовало ее родовое имя. И тут я выяснила, что это — внучка Шань Гуан Юя, одного из заговорщиков, пытавшихся добиться моего низложения. Впоследствии девочка вместе с матерью стала императорской рабыней. Я приказала доставить мне ее стихи. Каллиграфия выдавала гибкое и твердое запястье, строфы отличала кованая стройность простого ритма. Не знай я этого заранее, ни за что не догадалась бы, что эти стихи писала четырнадцатилетняя девочка.

Я приказала доставить юную поэтессу во дворец. Челка прикрывала татуировку осужденной на лбу, на мои вопросы маленькая рабыня отвечала не без самоуверенности. Смесь робости и чувства собственного достоинства придавала ей своеобразное очарование. Слушая девочку, я вспомнила Прельстительную Супругу и ее нежный голос. Лоно мое воспламенилось. Четырнадцатилетнее дитя напомнило мне о той опасной страсти. Ее громадные глаза приковали меня к месту. Казалось, я слышу безмолвный вопрос: «Осмелитесь ли вы меня любить?»

В тот же вечер Кротость призналась мне, что она девственница, и я приобщила ее к наслаждению. Мне только что исполнилось пятьдесят лет. Я приказала казнить ее отца, деда и всех братьев. Я была палачом, но она обожала мой деспотизм. И я решила, что моими усилиями этот бледный бутон расцветет пышным цветом.

Любовь окрасила мир дерзновенной легкостью. Одетая мальчиком-прислужником, Кротость денно и нощно следовала за мной и во Дворце, и в зале приемов. Когда я садилась, она стояла у меня за спиной. Когда я вела тайные переговоры с советниками, она охраняла дверь. Когда меня охватывал гнев, она успокаивала меня исполненным немого изумления взглядом. Если я приказывала Кротости отдохнуть, она уходила к себе комнату писать. Ее стихи — целомудренные признания, описания праздников, рассказы о путешествиях — очаровывали меня и дарили душе покой. Я снова могла радоваться жизни и улыбаться.

Время умирает, время возрождается. Но жизнь человеческая — это путешествие без возврата. Императорские дни рождения открывали череду роскошных празднеств. Фейерверки и пиры устраивались для народа во всех городах — знак императорской щедрости, но и расточительство во имя мимолетных удовольствий. С каждым годом накапливалось бремя лет и становилось все тягостнее. Из года в год дни рождения превращались в дни траура, когда я сталкивалась с давно погребенной юностью. Неуклонный упадок сил государя облекал эту туманную мысль в плоть и кровь: впереди смерть. Где-то там она нас поджидает.