Отзвуки всех этих громких скандалов долетали ко Двору. Одни говорили, что он сошел с ума, иные требовали наказания. Я же слышала терзавшие меня крики отчаяния. Но, подавив сострадание, приказала судьям разоружить монастырь. Радуясь, что наконец можно свести счеты с императорским любимцем, Двор поднял целое войско, окружившее монастырь. Удивленные монахи сдались без колебаний. Их заковали в колодки, бросили в узилище, а потом сослали. Проведя утро в заточении, Письмена Верности получил мой указ о помиловании и вышел на свободу. После этого он отправился во Дворец и попросил разрешения побеседовать со мной. Я отказала.

Два месяца спустя как-то ночью я неожиданно проснулась. По моим покоям плыл резкий запах. Я приказала открыть дверь. Небо пылало точно костер. Столб дыма поднимался от храма Десяти Тысяч Начал, где, рассеивая тучи искр, полыхали гигантские цветы пламени. Ко мне рыдая подбежала Кротость.

— Великая Госпожа, это храм. Небо гневается!

Появились евнухи с носилками. Они хотели отнести меня во дворец на берегу реки. Я отказалась двигаться с места. В темноте, испуганно крича, кружили стаи птиц. Женщины во Внутреннем дворе пали на колени. Сложив руки, они молились. Под их заунывные песнопения пламя то поднималось, то опадало. Меня угнетали темные предчувствия, и я была не в силах шевельнуться. Зловещий танец огня запечатлелся у меня в глазах, под сводом черепа, в кровоточащей душе.

Наутро во время «Приветствия» советники хранили молчание. Все опасались моего гнева. Но, главное, их пугала мысль, что пожар — предупреждение Неба, предвестник скорой и неотвратимой беды. Чтобы успокоить распространявшиеся по Империи тревожные настроения, я решила пожертвовать собой. Особым указом я призывала народ и чиновников обратить недовольство на меня. В Вечном Храме были устроены возлияния, и я, призвав в свидетели Предков, стала молиться, чтобы кара богов обрушилась на меня одну.

Я решила восстановить храм Десяти Тысяч Начал, и Письмена Верности был объявлен начальником работ. Однако наставник общины монастыря Белой Лошади медлил явиться, чтобы поблагодарить меня за назначение. Мучаясь неописуемой тревогой, я отменила вечернюю прогулку верхом и стала его ждать. Через несколько дней мне доложили, что какой-то малолетний нищий уверяет, будто должен передать мне послание от Письмена Верности. Я приняла его. Потрясенный такой честью, ребенок дрожал всем телом и не мог ответить ни на один из моих вопросов. Однако мне удалось отобрать у него смятое письмо. Легкий листок бумаги показался мне неподъемной тяжестью. Сердце мое сжалось от неизъяснимого страха. И я довольно долго разворачивала рисовую бумагу. Глаза неприятно резанул скверный почерк моего возлюбленного:

«Ты не состаришься. Свет. Сегодня ночью я стану твоим жертвоприношением Небу».

У Южных ворот Запретного дворца десятки тысяч работников трудились, вытаскивая из груд обгорелых бревен и еще горячего пепла расплавившиеся куски бронзы. Один из чиновников нашел в Священных Книгах несколько строф, повествовавших, что Майтрея стал Буддой Грядущего, после того как принес себя в жертву, бросившись в огонь. Это толкование пожара вызвало новую волну восторгов, и народ снова обрел надежду.

Я делала вид, что разделяю всеобщее воодушевление. Глядя, как к небу поднимается новый храм — еще выше и роскошнее прежнего, — я видела улыбку Маленького Сокровища: алые губы и кипень зубов. Иногда я грезила о нем, чья внушительная фигура уже заняла место среди жителей Небес. Проникнув в мое лоно и склонив ко мне лицо, возлюбленный говорил: «Свет, ты плохо меня поняла».

Я не знала, что Письмена Верности любит меня, и сочла его корыстным. Мне было страшно, что он отнимет у меня трон.

И я уничтожила свои пилюли бессмертия.

Неужто я превратилась в пораженного старческой болезнью мозга деспота?

На свое тезоименитство я распорядилась, чтобы народу во всех городах девять дней устраивали бесплатные пиршества. Во Дворце я собрала лишь членов семьи и нескольких доверенных советников. Мы устроились в павильоне Летящего Снега.

В ту ночь мне не хватало голоса Письмена Верности. Еще не рассвело, и снежные хлопья на затягивавших окна двойных листах прозрачной рисовой бумаги казались серыми пятнами. Я сидела на почетном месте посреди зала спиной к Северу и лицом к Югу. За плечами стояли служанки с круглыми и квадратными веерами на длинной ручке — регалиями императорской власти. Кротость и придворные дамы держали в руках тушечницу, бумагу, цветы, курильницы с ладаном, платки и чаши. Все они были одеты по-мужски. Справа от меня сидели мой сын и его двадцать детей. Эта многодетная семья выглядела, однако, совсем крохотной по сравнению с тринадцатью племянниками и десятками внуков и внучек, занимавшими противоположное крыло Дворца. Чуть поодаль, ближе ко входу я распорядилась устроить родню по материнской линии и советников. Их неясные силуэты расплывались в неверном пламени свечей.

В Запретном дворце я велела пересмотреть документы и отовсюду изъять год моего рождения. Мир не знал, сколько мне лет. Тайна преисполняла душу горечи и неотвязной тоски. Когда вся Империя пела хвалы моей вечной молодости, я делала вид, что верю.

Меж тем Императору Поднебесной исполнилось семьдесят лет. Эта цифра пугала меня. Древние утверждали, что в таком возрасте знание многих истин открывает врата мудрости. Но в тот вечер я, как всегда, видела закат и угасание дневного света. Меня, подобно сумраку, окутывали сомнения.