Мальчишка доел всё без остатка, даже пальцы кровавые облизал, потом затушил огонь, встал на четвереньки и в таком состоянии, побросав на месте своего столь позднего ужина, всё как есть, отправился к тому сараю, где старый волк перед тем пошалил. Там должна была остаться уйма волчьих следов, а прошедший перед тем небольшой дождик должен был наполнить водой хотя бы один из них.

Так и есть, один чёткий отпечаток лапы он и правда нашёл. Мальчишка знал, что этот отпечаток принадлежит именно тому волку, в шкуру которого он был обряжен и чьей плоти он недавно вкусил. Тогда он дождался, пока луна поднимется настолько, чтобы начать отражаться в этой небольшой странного вида лужице. Когда это произошло, он понял, время пришло!

Наклонившись к этому едва заметному даже при свете полной луны следу, он на собачий манер принялся хлебать из него грязную дождевую воду. Несмотря на подмешанную в неё летнюю грязь, она приятно поползла по пищеводу, сразу же, как только он её глотнул, при каждом новом глотке смывая вместе с собой и остатки звериной крови, что имели неосторожность задержаться в человеческом рту. Ощущение становления волком несколько возросло. Значит, он на правильном пути. Быть ему после сегодняшней ночи оборотнем. Как пить дать быть!

Всё так же стоя на четвереньках, он принялся слегка раскачиваться из стороны в сторону, читая услышанный недавно заговор и заученный им наизусть. Слова слетали с уст сами собой, и шёпот его разносился по окраине тихого ночного леса, куда редко приближалось любое дикое зверьё, считая эту его часть полностью отвоеванной человеком, а потому осквернённой, далеко, устремляясь всё больше в сторону от деревни, стремясь туда, куда стремилась и его душа.

— В те поры поучился Волх ко премудростям:

Дочитав последнюю строку, он издал некий звук, очень отдалённо напоминающий волчий вой, хотя ему это казалось совсем не так, так как он себя и впрямь уже считал оборотнем. Оттого-то он и забрался под ближайшую ель, полностью скрывшись под её зелёнными лапами, свернулся калачиком, да так и уснул под нею до самого утра, да до утра позднего.

Поутру его разбудил тихий смех, да чьё-то глупое хихиканье.

— Посмотрите на него, в кого вырядился. — Прошептал кто-то тоненьким голоском.

— Чучело огородное. — Согласился с ним голос другой.

Мальчишка резко открыл глаза, но взгляду его предстал только коричневый ствол, да обширные зелёные лапы дерева, что так любезно предоставило ему свои ветви в качестве убежища. Значит тот, кто произнёс эти слова, находился где-то позади него. А где он сам, собственно говоря, вообще находится?

И тут воспоминания стремительной волной пронеслись от его кладовых памяти в разные стороны, да разошлись по всему телу. Ну, конечно же, он же теперь волк!

Мальчишка вздёрнул руку вверх и испытал самое большое разочарование в своей жизни. Оно было сравнимо разве что только с тем, как если бы волки выбили у тебя всё скотину, а дикие кабаны перекопали от начала до конца весь огород, а у твоего злющего врага — соседа, всё осталось нетронутым. Да, наверное, даже и в том случае оно не было бы столь убийственно сильным по сравнению с тем, каковым оно было теперь.

Он просто никак не ожидал этого после того, что произошло нынешней ночью. Но никаких сомнений и быть не могло! Его поднятая вверх рука, так рукой и оставалась разве что теперь на ней красовалась с изрядно подсохшей кровью вонючая привязанная к ней волчья лапа, что являлась продолжением всей остальной волчьей шкуры, что и покоилась теперь на всём его теле. Губы, щёки, нос и всё лицо его покрывала сухая воняющая железом корка, она несколько стягивала кожу и создавала тем самым дискомфорт. Только теперь он заметил, что вокруг него с противным жужжанием летали мухи, множество мух, то и дело, приседая на его покрытую засохшей кровью кожу. Но не это всё было самым главным на этот момент!

— Проснулся. — Вновь произнёс первый голос, а за ним со всех сторон раздалось повторное хихиканье.

Питер резко обернулся и подскочил. В нём больше не было той волчьей лёгкости, которую он ощущал ночью, не было того возбуждения и осознания близости осуществления мечты. Тело его всё чесалось, во рту неприятно першило и сохло, а волчья шкура на обнажённом теле теперь казалась не второй кожей, а невообразимой обузой. Стоило же ему увидеть, кто именно его разбудил, и она тут же незамедлительно прибавила в весе.