С такими мыслями я уселась за огромный письменный стол красного дерева, за которым Виктор Холлинз писал свои романы обыкновенной ручкой, предпочитая этот трудоемкий способ печатанию на машинке. Моя портативная пишущая машинка выглядела крошечной на необъятной поверхности столешницы из красного дерева. Я отодвинула ее, отложила свой незаконченный опус для какого-то журнала и взяла в руки фотографию в рамке. В правом нижнем углу наискосок крупным женским почерком было написано: "Моему дорогому Виктору — с любовью. Лора".

Я нашла эту фотографию в одном из запертых ящиков стола, извлекла ее оттуда и поставила за пишущей машинкой, откуда она могла бы насмехаться надо мной; бесить меня и подстрекать принять окончательное решение. Рут не понимала моих чувств, да я и не в состоянии была их объяснить. Со временем Рут прониклась сочувствием к Лоре, у меня же не было к ней ни капли сострадания.

Я смотрела на фотографию и изучала лицо Лоры Уорт. Она была потрясающе красива, но вовсе не стандартной красотой. Ее трудно было даже назвать хорошенькой. От отца американца, женившегося на белокурой норвежке, Лора унаследовала темные волосы и карие глаза. На фотографии у нее короткая стрижка, волосы завиты по моде начала 30-х годов, чуть скуластое лицо с вздернутым подбородком, открывающим длинную шею. Темные глаза обрамлены густыми от природы ресницами, а брови подведены — как это было тогда модно. Прямой нос с резко очерченными ноздрями и широкий чувственный рот дополняли портрет Лоры Уорт, создавая неповторимый облик. Такое лицо нельзя не узнать, даже если оно не появлялось на экране все эти годы, начиная с 1950-го.

Я повернула фотографию к свету, и стекло в рамке превратилось в зеркало, а мое лицо как бы наложилось на лицо Лоры. Сходства не было. Я не походила на своих родителей — ни на Лору Уорт, ни на Виктора Холлинза. Мой твердый, упрямый подбородок, в отличие от Лориного, лишен тонких округлых очертаний. У меня светло-голубые глаза и прямые темно-русые волосы. Совсем не походя внешне на Лору Уорт, тем не менее, я ощущала внутреннее сходство между нами. Я сознавала, что унаследовала от своей матери взрывной, необузданный нрав, хотя мне хотелось походить на Рут, быть такой же, как она, кроткой и уравновешенной, не воспринимать все так остро, не давать волю своим страстям, которые разрывала меня на части. Это была одна из причин, почему я опасалась влюбиться. Любовь опасное чувство, которое больно ранит, я не хотела его узнать.

Однажды, когда мне было десять лет, отец повел меня в кино на дневной сеанс. Картина, которую мы смотрели, называлась "Мэгги Торнтон". "Я хочу, чтобы ты знала, какой была твоя мать", — сказал тогда он.

Живая, обольстительная женщина на экране потрясла меня. Глядя на нее, я почувствовала себя полным ничтожеством. Разве я смогу, когда вырасту, сравниться с ней? "Интересно, — размышляла я, — чего хочет отец, чтобы я походила на нее?"

Возвращаясь из кино, мы оба молчали, находясь под впечатлением увиденного. Когда мы пришли домой, отец повел меня в свой кабинет и усадил на письменный стол. Все во мне протестовало. Я не желала его слушать.

— Не хочу, когда вырасту, быть похожей на нее! — выкрикнула я. — Я ей была не нужна, а она не нужна мне. Я хочу быть только с тобой и Рут. Ненавижу ее… ненавижу!

Отец привлек меня к себе и дал выплакаться. Наверное, яростный взрыв моих эмоций встревожил и опечалил его. Он добивался совсем не того.

Когда я немного успокоилась, отец нежно поцеловал меня.

— Ты не должна больше так себя вести, — уговаривал он меня. — Вот такой же часто бывала Лора. Ты должна простить ее, а не подражать ей.

За два дня до смерти отец снова позвал меня в кабинет.

— Я хочу передать тебе кое-что, — сказал он. Открыв нижний ящик письменного стола, отец вынул оттуда предмет, который я никогда прежде не видела. Это было превосходное французское пресс-папье. «Милльфлёр» — так называется это декоративное изделие, пояснил отец. И действительно, в прозрачном корпусе теснилось множество стеклянных цветочков- красных, синих, зеленых и желтых. Я осторожно взяла пресс-папье и держала его в руках, пока отец рассказывал историю этой вещицы.

— Мы как раз закончили снимать "Мэгги Торнтон", и Лора Уорт подарила мне его. Это старинная, очень ценная вещь. Пусть она будет у тебя. Пусть напоминает тебе о нас обоих.

Два дня спустя отца не стало, но чтобы помнить о нем, мне не нужно было пресс-папье. Отец оставил мне также письмо, из которого я узнала, что у него было больное сердце. В этом предсмертном письме отец выразил свое желание: он хотел, чтобы я познакомилась со своей матерью, а она — со мной. Как он полагал, теперь, когда я выросла, возможно, мне удастся перейти разделяющую нас пропасть, чего Лора никогда не пыталась сделать. Как мне было известно, она жила в Бергене, в Норвегии. Отец хотел, чтобы я поехала туда и познакомилась с ней.

"Я знаю, что ты пишешь книгу о кинозвездах, великих киноактрисах, которые сошли с экрана, — писал отец. — Но подобная книга не может обойтись без главы о Лоре Уорт. Она не дает интервью вот уже двадцать лет, но если ты привезешь ей пресс-папье «Милльфлёр», думаю, она встретится с тобой".

Я прекрасно понимала, какую ловушку расставило мне это письмо. Я всегда гордилась беспристрастностью и объективностью своих очерков, что уже создало мне имя в литературном мире и принесло признание. Если я буду интервьюировать Лору Уорт, мне придется отнестись к ней без предвзятости, откинув свои бурные эмоции. Эту цель и преследовал мой отец.