— Мы понимаем, — сказал я, отталкивая Эрни локтем от ценного скелета и намекая, что больше вопросов задавать не стоит. Я и сам очень хочу получить ответы, но не нужно превращать наш разговор в преждевременный допрос.

Цирцея бросила беглый взгляд на часы.

— Братья, думаю, нам пора поужинать. Как вы на это смотрите?

Она взяла нас под руки, сначала меня, а потом Эрни, и с небольшим усилием вывела нас из конюшни. Другие прогрессисты продолжили работать, хотя я и ощутил их тяжелые взгляды, когда нас вывели из здания обратно на воздух.

— Итак… есть ли у вас еще вопросы? — спросила Цирцея, как только мы убрались с территории конюшни и пошли по направлению к лагерю.

— Только один, — сказал я, вспоминая тритонов и змей, которыми нас потчевали во время прошлого официального приема. — А ужин у нас живой или мертвый?

Ужин проходил весьма неформально. Никаких смокингов. И вечерних платьев. Ни тебе закусок, ледяных скульптур, струнных квартетов, шастающих вокруг официантов с опрокидывающимися подносами и лекций о претенциозных людях, которые и известны-то в основном тем, что слишком много о себе возомнили.

Зато было много сырой свинины.

— Это не религиозный протест, — уверил я Цирцею. — Мне кажется, одна из моих бабушек могла быть еврейкой, и я уверен, что во мне течет мусульманская кровь, но это скорее… короче, это свинина. Невареная. Сырая.

— Это отвратительно, — проворчал Эрни. Он готов был поститься, если потребуется, и, честно говоря, ему стоило бы пару дней ограничивать себя в еде. Последние двадцать четыре часа я наблюдал Эрни в его естестве и узнал о теле своего напарника больше, чем мне хотелось бы. Нудизм подходит не для всех типов телосложения.

— Вы беспокоитесь, не заболеете ли чем-нибудь, — начала Цирцея, которая оделась к ужину. Она была единственной в большой столовой, на ком было что-то еще поверх натуральной кожи. Небольшая изумрудная брошь — сияющий драгоценный камень овальной формы, как яйцо, — была приколота прямо к коже у основания ее хвоста. Весьма эротично.

Давным-давно шлюшка-целофизис, которую я выслеживал по одному делу, открыла мне небольшой «секрет фирмы»: зона примерно в десять квадратных сантиметров над тем местом, где у динозаврих хвост переходит в тело, самая эрогенная из всех эрогенных зон. Если ласкать этот небольшой участок кожи, то можно доставить самке неземное удовольствие. Многие годы я с успехом пользовался этими знаниями в общении с дамами. И даже пока я сидел и спокойно разговаривал с Цирцеей, контролируя собственные эрогенные зоны, то поймал себя на том, что надеюсь, вдруг сегодня мне выпадет шанс попробовать изучить эту секту, но уже с другой стороны.

— Динозавры очень редко болеют трихинеллезом, — продолжала Цирцея. — На этом острове вспышки этого заболевания не было. Я бы на твоем месте не стала об этом беспокоиться.

Я еще раз посмотрел на стол и на практически нетронутую свиную тушу, лежащую на нем. Бока ее были вспороты острыми когтями, мясо и внутренности разложены по бамбуковым тарелочкам. Мои соседи по столу — довольно разношерстная компания, состоящая из Сэмюеля, нескольких безымянных динозавров из свиты Цирцеи и двух незнакомых мне прогрессистов, — казалось, не разделяли растущего во мне отвращения. Они разрывали свинину зубами и когтями, зарываясь в нее мордами, как стая стервятников на свежем трупе.

— Ты уверена? — уточнил я. — Про трихинеллез.

Цирцея кивнула и посмотрела мне прямо в глаза. Я готов был потеряться в двух огромных изумрудах, хотя меня больше беспокоило, что я останусь без еды.

Банально, без сомнения, но это сработало. Цирцея протянула руку, запихнула ее прямо в эту чертову свинью и достала какой-то непонятный орган. Даже не спросив меня, она без предупреждения поднесла эту гадость прямо к моему носу и дала мне понюхать.

Запах крови. Сильный. Маленькая иголочка голода уколола мой желудок. Я повернулся к Цирцее, чтобы попросить ее убрать мясо и дать мне что-то другое, готовое, более подходящее для еды, но внезапно в нос ударил знакомый запах трав. Все пропало. Кориандр и базилик сплелись в петлю на стволовой части моего несчастного мозга. Выброс феромонов был коротким, мгновенным: раз — и всего этого было достаточно.

Лес. Листья. Я бегу. Деревья. Охочусь. Радость погони. Убиваю свою жертву. Конец.

Когда я очнулся, то у меня во рту были свиные кишки. Но что еще хуже, я думаю, что свиные кишки были и у меня в кишках. Когда я снова ощутил себя здесь и сейчас и открыл глаза, то обнаружил, что склонился над столом, закопавшись лицом во внутренности свиньи, и работаю зубами, выгрызая кусочки мяса. Другие динозавры отпрянули от стола: то ли моя внезапная тяга к сырому мясу произвела на них положительное впечатление, то ли их подташнивало.

Тут раздались аплодисменты. Хлопать начала Цирцея. Эрни к ним не присоединился. Смущенный и, честно сказать, совершенно сытый, я уселся обратно на свой стул, вытер кровь с губ и громко, протяжно рыгнул. Часть меня хотела засунуть два пальца в рот и выблевать все обратно, прямо здесь и сейчас. Но другая часть, поменьше, но зато сильнее, хотела пойти за добавкой.

— Я очень горжусь тобой, — промурлыкала мне Цирцея, и от ее дыхания на моем ухе контролировать свой пах стало намного труднее. При определенных обстоятельствах быть обнаженным нежелательно для самцов любых видов. Я бы сейчас все отдал бы за брюки. — Съешь еще, если хочешь.