— Ну что гадать, — остановил я. — Вы здесь наяву. За ваши слова можете сами ручаться. Меня у вас, как ни крути, все-таки нет. Я в Америке пока еще не был. Но позвольте спросить, кивая на других.

— Пожалуйста, — великодушно разрешил он.

— Рядом с вами лежит маленькое государство. Кажется, не было там ни газет, ни радио, воспитывающих в другом понимании. Были штыки солдат, оберегающих ее, вашу неограниченную… Все было. Почему тот самый «любой человек» однажды предпочел автомобилям и виллам бедность, карточки, неустройство, нелегкий труд и опасность?

— О, — сказал он, откидываясь на стуле, — теперь я чувствую, с кем говорю… Но хочу вам заметить, мир сложен, и современный человек сложен. Это не монолит чувств и мыслей, движимых в одном раз и навсегда установленном направлении. Современность надо уметь видеть в разных измерениях и в противоречиях. — Он зажег сигарету, затянулся несколько раз пахучим дымом, отогнал его в сторону ладонью. — Взгляните на Землю, сказал бы я. Там раскалывают атом и шлют приборы на Луну, а в джунглях Америки, Австралии, Африки прячутся первобытные племена. Каменный век! А в горах Индии племя тода хранит обряд жертвоприношения, добывает огонь трением дерева о дерево.

— Мистер Американец, вы, кажется, меняете пластинку?

— Ничего подобного! Вам хотелось положить меня на обе лопатки, но я выдвигаю довод, который для вас и для нас одинаково правилен. События не всегда укладываются в программы и расписания. Вы, например, умеете составлять графики на много десятилетий вперед. Но тогда скажите, мистер Магнитолог, объясните мне… Ваша Россия в течение жизни одного поколения ценой суровой дисциплины, беспримерного труда и лишений стала могучей промышленной державой. Она сумела совершить безысходный, как путь в Антарктиду, тяжкий поход… — он даже вздохнул, так ему стало кого-то жаль. — И понадобилось новое напряжение России, чтобы другим облегчить поход в незнаемое.

Он замолчал, предполагая, что нанес мне сокрушительный удар. Но я терпеливо слушал.

— Позвольте мне, — продолжал он, — усомниться в том, что вы сделаны крепче всех и слеплены из другой глины, что вам не надо было хороших квартир, автомашин и пирожных. Или вам не о чем волноваться, потому что вы составили некое расписание, каталог на все случаи жизни?

— Такое расписание не может составить никто. Ни бог, ни царь и не герой. Никто не может расписать жизнь по линеечкам. На то и жизнь.

— Как? Вы хотите меня уверить, что у вас, русских, ничего не расписано? Или вы боитесь полемики? Я же знаю, как все вы подкованы в политических науках.

— У меня по этим наукам всегда были тройки… Не знаю, как по-вашему отметки.

— О, превосходно! Я тогда не понимаю, кому ставят высокий балл. — Развел он руками.

Поздно вечером позвонил Начальник станции, просил, чтобы я, если не трудно, зашел к нему по неслужебному делу в дежурку при электростанции.

Надев малахай, защелкнув рукавицы, я вышел из дому и по узкому ходу, шурша мехом о снег, пошел в поселок.

В комнате пахло горячим паром, чайник огромных размеров сипел на плите, рядом парило полное до края ведро. Стекло в окошке стало сизым от пара, на стенах змеилась парная роса. Воздух был квелым и душным.

А сам хозяин встретил меня смущенно.

— Парная баня, — сказал я.

— Ты угадал, — он виновато моргнул рыжими редкими ресницами. — Помоги мне, пожалуйста… Позвоночник пошаливает. Надо прогреть, а я не хочу, чтобы кто-нибудь знал. Пока спят…

— А доктор? Почему не сказать ему?

— Давай напрямик. Ты у нас вроде гостя, сегодня с нами, завтра тебя нет. Нашим сказать — ужалеют. Могу выскочить отсюда, и, кто знает, пошлют ли снова. Шалости в позвоночнике не для этого курорта. Могу положиться только на тебя.

— Ну полагайся.

— Молчать будешь?

— Могила.

Мы прикатили железную бочку из тамбура. Я наколол снегу, и мы уложили его на дно бочонка. Потом опрокинули туда ведро горячей воды. Снег зашипел, в комнате запахло весенними талыми лужами.

Начальник станции разделся. Был он смугл до пояса, не по здешним краям.

— Удивляешься? Мы там загорали, на берегу, на базе. Минус два — но загорать одно удовольствие. Десять минут каждый день.

Он влез в бочку, оперся локтями на кромку, поежился.

— Потом подольешь мне кипяточку. Извини, если что.

— Глупости, — сказал я, — надо, значит, надо. Все равно спать в такую светлынь трудно.

— Ты у нас, я вижу, полуночный, время твое такое. А ребята приноровились, храпят… потомственные полярники… вместе мы…