— Ты, Гореслава, приходи сегодня к нам; я тебя от всех защитить сумею.

— Извини, Ермил, — слова сами собой вдруг нашлись, что бы всё, что хотелось, объяснить. — Не люблю я тебя, другом мне будь. Не такую любовь ищу.

— А какую — такую любовь? — взорвался кметь. — Не Будимира ли?

— Не его. Кого ищу, сама не знаю. А ты, Ермил, парень хороший, много ещё девок будут за тобой бегать. Ты уж прости меня, непутёвая я.

— Но ты всё равно ввечеру приходи, — как-то нерешительно попросил Ермил и к воротам пошёл.

Чувствовала Наумовна, что обиделся он крепко, но уж ничего не поделаешь. Не любила она его и не полюбила б никогда. И кого ждала, полесовница, чтобы листом земляничным приворожить?

Гореслава вскоре перестала гонять коров в поле и домостройничала в избе. Зима Ярославовна сразу приметила, что девка к ней попала сметливая, кроме того, прядёт да ткёт хорошо, поэтому достала с печи прялку и отдала Наумовне. "Когда нити наплетёшь достаточно, поставлю тебе и кросну, умелица", — сказала хозяйка в один из летних денёчков. И садилась теперь по утрам девка за прялку, с завистью посматривая на Голубу, у которой и забот-то было, что за огородом следить. Но вечерами уходила со двора Гореслава, шла в лес за травами целебными или же в крепость.

…Время было уже послеполуденное; Наумовна прясть уж закончила и по просьбе Зимы Ярославовны щи наваристые готовила. Мясные были они; славного бычка забил давеча Всеслав Стоянович, а хозяйка велела тушу в подклеть отнести.

Собака их, мохнатый Бурка, давно уж в сенях с лапы на лапу переступал, ожидая сахарной косточки.

Помешав деревянной ложкой ароматное варево, Гореслава достала из-за печки веник и подмела весь женский кут. Подумав немного, решила она подмести и мужскую половину. Было там давно не мётено: Всеслав Стоянович целых три дня не пускал туда жену, пока вместе с Олежцем сеть чинил. Пусто в мужском куту, всего несколько лавок ютилилось по углам, да грубо сколоченный стол стоял у окошка.

Чисто вымев весь сор из избы, принялась девушка за посуду. До блеска натёрла горшки и с удовольствием осмотрела свою работу. Только присела она на лавку, как послышалось в сенях чьё-то шарканье. Заворчал Бурка, но опосля смолк. Из-за льняного полотнища появилась старуха в синем платке; седые космы выбивались из-под него на плечи. Старуха окинула все куты внимательным взглядом и проворчала:

— А Зима Ярославовна куда запропастилась?

— В поле к коровам пошла, — ответила Наумовна, быстро на ноги вскочив. Очевидно, стояла перед ней бабушка Белёна, о которой Заря сказывала.

— А ты-то кто, девица? — старуха в глаза ей глянула.

— Живу я здесь с хозяйского дозволения.

— Откуда ж ты такая шустрая взялась? И на язык-то востра. Сирота?

— Отчего же, — больно слова бабкины кольнули. — Есть у меня и отец, и матушка, и сёстры с братьями — семья большая.

— А чего ж ты не с ними? Каждый должен знать своё место, а девкино место у отеческого очага.

— Уж вы не пужайтесь, не долго я у родичей ваших жить буду: в липене в родное печище уеду.

— Так не из Градца ты… То-то я смотрю, что говоришь не по-нашему.

Бабка Белёна села на лавку и спросила воды; Гореслава поднесла ей.

— Ты, что ли, щи варишь? — старуха поморщилась — На мясо поскупилась, варево овощное приготовила. Такое только собаке вылить.

— Ошибаетесь, я пол телячьей ноги в горшок положила.

— Не спорь со мной, мала ещё. Слушала бы старших.

Наумовна губу прикусила: не хотела Белёне перечить. Хотела старуха ещё в чём-то упрекнуть её, да случай помешал: хлопнула дверь в сенях, вбежала в избу запыхавшаяся Голуба, а за ней и Любава. Девчушка сразу к бабке бросилась, на коленки к ней взобралась.

— У, глуздница моя, егоза, — бабка Белёна подобрела. — Какая ты у нас красавица, краше солнышка. Ну, слезай, Голубушка, тяжела ты стала.

Девчушка присела рядышком на лавке, отыскала куклу свою, принялась с ней играть.

Любава меж тем Гореславу к себе поманила.

— Идём скорей: там, на берегу Соловки, парни дерутся; я тебе дорогою всё объясню. — Она к бабке своей подошла, попросила: — Пригляди ты за домом, бабушка Белёна, пока не вернёмся мы.

— Летите уж, птички перелётные, — пробурчала старуха ласково. — Ваше дело молодое, погулять хочется.

Всеславовна Наумовну почти за руку волокла к месту поля. Бежали они шибко; косы по спинам больно хлестали

— Понимаешь, — задыхаясь, рассказывала Любава, — шла я с пастбища (матушка по делам к старшей сестре послала), и встретила Олежца. Вижу: у братца глаза молодецким огнём горят — ну, и выпытала у него всё. Угрюм Первякович, сын одного из гостей наших, спор решил полем завершить свой с кметем княжеским Уварко. И всё из-за девки смазливой, Матрёны Игнатьевны.

… Дрались у моста через Соловку. Плотная толпа окружала бойцов; были здесь и мужики, и бабы с малыми детьми. Всеславовна протиснулась сквозь толпу к женщине в дорогой кике; возле неё стоял чёрненький паренёк, малый ещё годами.