— Ты, бабуль, и сейчас хоть куда, — флегматично ляпнула Келли.

— А фотографий вашего брата здесь нет? — спросила Майя.

— Нет, — почему-то резко ответила Вера Алексеевна. И словно спряталась в раковину — Майя поняла, что эта тема (любимый Сашенька, сгинувший в сталинских лагерях) была ей неприятна.

Майя не стала настаивать. Альбом был водворен на полку, и остаток вечера (точнее, ночи) они провели как нельзя лучше: без особого веселья, зато тепло и спокойно. Уже часу в четвертом, заметив, что старушку клонит в сон, они с Келли одновременно засуетились, помогли убрать чашки со стола и ретировались.

— Ты не звонила Лере? — спросила Майя, когда за ними закрылась дверь. — Как она себя чувствует?

— Погано, — вздохнула присмиревшая Лика. — Когда вы пришли и сказали… Валька-то еще ничего, плакала, конечно, но держалась, а Лерка впала в истерику. Еле откачали. Все причитала, что ее тоже убьют — всех, кто в этой сраной школе учится, убивают рано или поздно. Отец отвез ее домой, даже допрашивать не позволил.

— И правильно сделал, — с чувством сказала Майя. — В сущности, она еще ребенок, хоть и притворяется взрослой.

— Да все мы… строим из себя крутых, — самокритично заметила Келли. — Пока ничего серьезного не произойдет… Нет, но как он посмел?! На глазах у всех, среди бела дня…

— Лика, тебе бы отвлечься…

Она отмахнулась.

— Легко сказать.

В квартире у Майиных соседей через стенку гремела музыка и восторженно лаяла собака. Значит, до утра заснуть не удастся, подумала она со вздохом. Ну и ладно. Нормальные люди нормально отмечают законный праздник.

Она подошла к двери, покопалась в сумочке, выудила ключ и, отчаянно щурясь в полутьме, сделала попытку попасть в замочную скважину.

И в этот миг кто-то большой, черный, страшный (она не видела, но очень ярко представляла) обхватил ее сзади за шею, перекрыв дыхание. И прошептал в ухо:

— Не бойтесь, я ничего вам не сделаю. Только молчите!

Любушка проплакала всю ночь. Время от времени она вынимала из-под подушки платочек и вытирала слезы. Она пыталась урезонить себя: «Ну что ты в самом деле, как маленькая девочка! Стыдно революционерке быть такой размазней!» Однако это не помогало.

Вчера на совещании Боевой организации выбиралась кандидатура исполнителя акта против Столыпина и петербургского градоначальника фон Лауница. Лауница Любушка видела лишь однажды, на Невском, во время богослужения в католическом костеле, и пришла к выводу, что градоначальник — премерзкий тип. Наплевать, что он «столп реакции» и отдавал приказы жандармам стрелять в безоружных рабочих, — человек с такой гадкой физиономией (тонкие щегольские усики, рыбьи глаза навыкате и безвольный подбородок в крупных прыщах) просто не имеет права жить на свете.

Планов покушения было несколько. Остановились на том, который предусматривал выстрел во время торжественного открытия нового медицинского института. Процедура обещала быть весьма помпезной: среди гостей намечались сам премьер, градоначальник, сановные и — главное действующее лицо — принц Петр Ольденбургский, меценат и покровитель наук. Любушка горячо голосовала за этот план: ей виделась великолепная церемония, оркестр в громадном, как вокзал, вестибюле, толпы гостей (мужчины в шелковых цилиндрах и дамы в мехах)… Момент, когда закончены торжественные речи, все смолкают и расступаются, падает разрезанная ленточка в руках принца — и одновременно с этим скромная девушка с букетиком фиалок ниоткуда, словно из воздуха, достает револьвер (она репетировала этот жест тайком, десятки раз, и у нее получалось)… Красиво, эффектно и запоминается навсегда.

О том, что произойдет после выстрела, она не задумывалась. Конечно, ее спасут. Все смешается, люди в панике попадают на пол, ее подхватят под руки и, прикрывая собой от пуль жандармов, доставят туда, где безопасность и покой, где ее не достанут (к какому-нибудь запасному выходу). Ей мечталось, чтобы спас ее непременно сам Лебединцев, которого она много раз видела на конспиративных собраниях: тот был красив, как тореадор, строен и по-военному подтянут. Таким и должен быть настоящий революционер.

Ей отказали. Ты еще слишком юна, сказали ей, и она чуть не расплакалась на виду у всех (то-то было бы сраму!). Почему? Потому что так велит дисциплина. Хочешь быть настоящим борцом — изучай теорию, твой удел — это агитация и пропаганда, а оперативную работу оставь другим. И запомни: приказы здесь не обсуждаются, к этому тебе тоже придется привыкнуть.

На последнее, решающее собрание штаба она прорвалась едва ли не с боем: она не участвовала в акте и по правилам конспирации не должна была присутствовать при разработке… Но она настояла. Она бы умерла, задохнулась, коли ее не пустили бы: последние приготовления, самое волнующее…