— Не знаю. С месяц, наверно,— ответил Пашка.

— Перелом бедренной кости?— спросил один белобрысый паренек (он лежал, задрав сразу обе ноги. Лежал, видно, долго, озверел и был каждой бочке затычка).— А сто суток не хочешь? Быстрые все какие...

— Ну, привет тебе от наших ребят,— продолжал толстый.— Хотели прийти сюда — не пускают. Меня как профорга и то еле пропустили. Журналов вот тебе прислали...— Мужчина достал из-за пазухи пачку журналов.— Из газеты приходили, расспрашивали про тебя... А мы и знать не знаем, что ты такой. Сказали, что придут сюда.

— Это ничего,— сказал Пашка самодовольно.— Я им тут речь скажу.

— «Речь»? Хех!.. Ну, ладно, поправляйся. Будем заходить к тебе в приемные дни — я специально людей буду выделять. Я бы посидел еще, но на собрание тороплюсь. Тоже речь надо говорить. Не унывай.

— Ничего.

Профорг пожал Пашке руку, сказал всем «до свидания» и ушел.

— Ты что, герой, что ли?— спросил Пашку один «ходячий», когда за профоргом закрылась дверь.

Пашка некоторое время молчал.

— А вы разве ничего не слышали?— спросил он серьезно.— Должны же были по радио передавать.

— У нас наушники не работают.— Белобрысый щелкнул толстым пальцем по наушникам, висевшим у его изголовья.

Пашка еще немного помолчал. И ляпнул:

— Меня же на Луну запускали.

У всех вытянулись лица, белобрысый даже рот приоткрыл.

— Нет, серьезно?

— Конечно. Кха!— Пашка смотрел в потолок с таким видом, как будто он на спор на виду у всех проглотил топор и ждал, когда он переварится,— как будто он нисколько не сомневался в этом.

— Врешь ведь?— негромко сказал белобрысый.

— Не веришь, не верь,— сказал Пашка.— Какой мне смысл врать?

— Ну и как же ты?

— Долетел до половины, и горючего не хватило. Я прыгнул. И ногу вот сломал — неточно приземлился.

Первым очнулся человек с «самолетом».

— Вот это загнул! У меня ажник дыхание остановилось.

— Трепло,— сказал белобрысый разочарованно.— Я думал — правда.

— А как это ты на парашюте летел, если там воздуха нету?— спросил «ходячий».

— Затяжным.

— А кто это к тебе приходил сейчас?— спросил человек с «самолетом». — По-моему, я его где-то…

Тут в палату вошли старичок доктор с сестрами и с ними — молодая изящная женщина в брюках, маленькая, в громадном свитере — «странная и прекрасная».

Доктор подвел девушку к Пашке.

— Вот ваш герой. Прошу любить.

— Вы будете товарищ Колокольников?

— Я,— ответил Пашка и попытался привстать.

— Лежите, лежите, что вы!— воскликнула девушка, подходя к Пашкиной койке.— Я вот здесь присяду немножко. Можно?

— Боже мой!— сказал Пашка и опять попытался сдвинуться на койке.

Девушка села на краешек белой плоской койки.

— Я из городской молодежной газеты. Хочу поговорить с вами.

Белобрысый перестал хохотать, смотря то на Пашку, то на девушку.

— Это можно,— сказал Пашка и мельком глянул на белобрысого.

Тот начал теперь икать.

— Как вы себя чувствуете?— спросила девушка, раскладывая на коленях большой блокнот.

— Железно,— сказал Пашка.

Девушка улыбнулась, внимательно посмотрела на него. Пашка тоже улыбнулся и подмигнул ей. Девушка опустила глаза к блокноту.

— Для начала... такие... формальные вопросы: откуда родом, сколько лет, где учились...

— Значит, так...— начал Пашка, закуривая.— А потом я речь скажу. Ладно?

— Речь?

— Да.

— Ну... хорошо... Я могу потом записать. В другой раз.

— Значит, так: родом я из Суртайки — семьдесят пять километров отсюда. А вы сами откуда?

Девушка весело посмотрела на Пашку, на других больных; все, притихнув, смотрели на нее и на Пашку, слушали. Белобрысый икал.

— Я из Ленинграда. А что?

— Видите ли, в чем дело,— заговорил Пашка,— я вам могу сказать следующее...

Белобрысый неудержимо икал.

— Выпей воды!— обозлился Пашка.

— Я только что пил — не помогает,— сказал белобрысый, сконфузившись.

— Значит, так...— продолжал Пашка, затягиваясь папироской.— О чем мы с вами говорили?

— Где вы учились?

— Я волнуюсь,— сказал Пашка (ему не хотелось говорить, что он окончил только пять классов).— Мне трудно говорить.

— Вот уж никогда бы не думала!— воскликнула девушка.— Неужели вести горящую машину легче?