Шрифт:
— Слышь, друг!— окликнул его белобрысый.
— Спит,— сказал человек с «самолетом».— Не буди, не надо. Он на самом деле что-то совершил.
— Шебутной парень!— похвалил белобрысый.— В армии с такими хорошо.
Пашка долго лежал с открытыми глазами, потом действительно заснул. И приснился ему такой сон.
Как будто он генерал. И входит он в ту самую палату, где лежал он сам... Но только в палате лежат женщины. Тут Катя Лизунова, корреспондентка, Маша-птичница, городская женщина, женщина с нефтебазы и даже тетка Анисья... И свита вокруг Пашки — тоже из женщин.
Вошел Пашка и громко поздоровался.
Ему дружно ответили:
— Здравствуйте, товарищ генерал!
— Почему я не слышу аплодисментов?— тихо, но строго спросил Пашка-генерал у свиты. Одна из свиты угодливо пояснила:
— Дамская палата...
И она же попыталась надеть на Пашку халат.
— Не нужно,— сказал Пашка,— я стерильный.
И началось стремительное шествие генерала по палате — обход.
Первая — Катя Лизунова.
— Что болит?— спросил Пашка.
— Сердце.
— Желудочек?
Катя смотрит на Пашку как на дурака.
— Сердце!
Пашка повернулся к свите.
— Считается, что генерал — ни бум-бум в медицине.— И снисходительно пояснил Кате: — Сердце тоже имеет несколько желудочков. Ма-аленьких.
И дальше. Дальше — корреспондентка, «странная и прекрасная».
— Что?— ласково спросил Пашка.
— Сердце.
— Давно?
— С семнадцати лет.
— Ну, ничего, ничего...
Пашка двинулся дальше. Маша-птичница.
— Тоже сердце?— изумился Пашка.
— Сердце.
— Кошмар.
Пашка идет дальше.
Городская женщина.
Пашка демонстративно прошел мимо.
Тетя Анисья. Поет.
Пашка остановился над ней.
— И у тебя сердце?
— А что же я, хуже других, что ли?— обиделась Анисья.— Смешной ты, Павел: как напялит человек мундир, так начинает корчить из себя...
— Выписать ей пирамидону!— приказал Пашка.— Пятьсот грамм. Трибуну.
Принесли трибуну. Пашка взошел на нее.
— Я вам скажу небольшую речь,— начал он, но обнаружил непорядок.— Где графин?!
— Несут, товарищ генерал.
— Ну, что?!— Пашка обращался к женщинам, лежащим в палате.— Допрыгались?! Докатились?! Доскакались?!..
...И тут засмеялся белобрысый. Пашка поднял голову.
— Ты чего? Белобрысый все смеялся.
— Это он во сне,— пояснил один пожилой больной. Все другие уже спали. Была ночь.
— Вот жеребец,— возмутился Пашка.— Здесь же больница все же.
Он лег и крепко зажмурился... И снова он на трибуне.
— На чем я остановился?— спросил он свиту.
— Вы им сказали, что они доскакались...
— Куда доскакались?— с начальственным раздражением переспросил Пашка.— Работнички! Только форсить умеете!
И опять его разбудил смех белобрысого.
— Вот паразит, — сказал Пашка, поднимаясь.— Что он ржет-то всю ночь?
— Выздоравливает он,— опять сказал пожилой больной.
— Можно же потихоньку выздоравливать. Может, разбудить его, а? Сказать, что у него дом сгорел — ему тогда не до смеха будет.
— Не надо, пусть смеется.
Пашка опять крепко зажмурился, но больше не получалось, не спалось.
— А вы чего не спите?— спросил он пожилого больного.
— Так... не хочется.
Помолчали.
— Вот вы принадлежите к интеллигенции,— заговорил он.
— Ну, допустим.
— Книжек, наверно, много прочитали. Скажите: есть на свете счастливые люди?
— Есть.
— Нет, чтобы совсем счастливые.
— Есть.
— А я что-то не встречал. По-моему, нет таких. У каждого что-нибудь да не так...
— Вот хочешь, я прочитаю тебе...
— Что, письмо?
— Нет.— Больной взял с тумбочки ученическую тетрадку.— Сочинение одного молодого человека...
— Ну-ка, ну-ка...— Пашка приготовился слушать.
— «С утра мы пошли с пацанами в лес,— начал читать больной.— Все были почти из нашего четвертого «б». Пошли мы сорок зорить. Ну, назорили яичек, испекли и съели. Потом Колька Докучаев рассказывал, как они волка с отцом видали. Мы маленько струсили. В лесу было хорошо. А потом мы хохотали, как Серега Зиновьев из второго «а» петухом пел. В лесу было шибко хорошо. Потом мы пошли домой. Мне мама маленько всыпала, чтобы я не шлялся по лесам и не рвал последние штаны. А потом мы ели лапшу. Папка спросил меня: «Хорошо было в лесу?» Я сказал: «Ох, и хорошо!» Папка засмеялся. Вот и все. Больше я не знаю, чего».